Сожрал последнюю банку горошка. Не спрашивай, зачем я вообще её покупал – сам не знаю. Перловка и та закончилась. Всё. Конец. Я дважды обшарил кухню, точно сан-надзор, даже заглянул за шкафы – вдруг, думаю, туда что-то упало лет пять назад. Ничего. Пусто.
А рукопись моя теперь – не книга, а муть. Струя какого-то несвязного бреда, как будто я не пишу, а разговариваю во сне. Вижу слова, но не понимаю, кто их сказал. Стоит только взять ручку – мысли тут же убегают обратно к ней.
Чёрт с ним, с голодом – не впервой. А вот мысли о ней грызут хуже любой диеты. Это уже не забота, не любопытство – это, прости Господи, тоска.
3 апреля, 15:37
Нет. Уйти я не могу.
Я всё думал: а если бы собрать остатки сил, выйти, дойти до ближайшего магазина – вдруг кто-то всё же остался? Но эта мысль – как заноза под ногтем.
Если я покину эту улицу, я её больше не увижу. А если она вернётся?
Я не хочу потерять её. Даже если она – всего лишь тень. Или призрак. Или моё старческое помешательство, разгуливающее по ночам в грязном платье.
Пусть так. Но эта тень – моя. А значит, я остаюсь.
7 апреля
Кажется, тишина проглотила не только мою квартиру, но и весь дом.
Правда, что ли, я остался здесь один?
Куда все подевались?
Где тот сосед, у которого вечерами дети устраивали потоп в ванной – визг, плеск, грохот, будто туда не мыться шли, а Титаник топить? Где та сварливая старушенция сверху, что звонила в ЖЭК раз в два дня, жалуясь, что у неё "струйка, а не напор"? А где, в конце концов, эта многодетная узбекская семья, от которой на весь подъезд пахло пловом так, что живот скручивало?
Их нет. Ни звуков, ни шагов, ни запахов. И обесточенный лифт давно заглох.
Крался по дому, словно чужак. Позвал кого-нибудь. Голос охрип, будто сдулся – отвык, видно, говорить. Не стал кричать громче.
Кто знает, кто может откликнуться.
7 апреля, позже
Первый рубеж – подъездная дверь.
Домофон, разумеется, сдох. Кнопка выхода – теперь просто декорация. Видно, экономили на аккумуляторах, как обычно. Страна у нас щедрая: на откаты хватает, а на запасной источник питания – нет.
Ключи, что я по привычке сжимал в кармане, оказались ненужной побрякушкой. Запирал, понимаешь ли, по инерции. От кого? От марсиан, что ли? Или от призраков прежней жизни? Кто теперь полезет воровать мои старые тапки и книги с пометками в полях?
К счастью, окна в подъезде всё ещё открываются вручную. Спасибо советскому железу – живучее оно, в отличие от всего остального. Колени, хоть и скрипят, но ещё держат. Спрыгнул, как партизан. Не без мата, но справился.
Всё, первую проверку прошёл.
Но изменился ли я, как герой какого-нибудь плоского романа?
Ага, щас. (Ха-ха.)
На улице воздух оказался другой. Не городской – деревенский почти. Прозрачный, чистый, непривычный. Пахнет весной, сыростью, забвением.
Добрался до супермаркета. Стекло вдребезги, кто-то заранее позаботился, чтобы двери были "гостеприимны". На коврике – кирпич, всё как положено.
Я думал, там будет голо, но внутри – почти как раньше. Если не считать вони от сгнивших помидоров, размороженной рыбы и луж кровавого киселя у мясного отдела. Видно, генератор, если и был, давно приказал долго жить.
Собрал всё, что нашёл: макароны, тушёнку, крупу, горсть конфет. Воды – сколько влезло. И вперёд – домой. Пока ноги не передумали.
7 апреля, вечер
Как только разобрал мешки, меня осенило: готовить-то на чём, старый дурак? Ни газа, ни воды. Кухня – музей бесполезного быта. И что я себе думал, таща эти пакеты, надрывая спину, как последний ишак?
Настолько поразила меня собственная ограниченность, что я минут тридцать лежал на полу и хохотал в голос, уткнувшись лицом в пачку спагетти, как в грудь вернувшегося с войны друга. Ещё чуть-чуть – и стал бы этой макаронине имя давать.
Когда отпустило, когда отдышался и смахнул слёзы (которые, понятно, вовсе не от отчаяния), накатило странное, липкое чувство. Где-то между страхом и стыдом. Как будто я – крыса, загнанная в угол. Только угол – это целая планета, и выхода нигде нет.
9 апреля
Не хочу писать. Не хочу вставать. Не хочу даже есть, хотя запасов – как у старой белки, которая перехитрила всех и зачем-то выжила в ядерной зиме.
Таз из нержавейки, который я с пафосом водрузил на лестничной площадке и пытался превратить в очаг цивилизации, или хотя бы подогреть в нем чайник, теперь стоит, как обугленное надгробие моей глупости. Пусть стоит. Всё это – бессмыслица, театральная сцена без зрителей.
Истории – говорят, они делают нас людьми. Вот только кому теперь всё это рассказывать? Эти записи – мои бормотания в пустоту. Протез общения. Нелепая имитация связи, которую я сам всю жизнь презирал. Теперь вот осталась только она. Да и то, с каждым днём выходит всё хуже: буквы дрожат, как и руки, а мысли путаются, как старые провода в ящике стола.
Она исчезла.
Последняя?