Иногда думаю: может, в первые дни случилось что-то масштабное, грандиозное, эвакуация например, а я – проспал. Вот ведь ирония. Всю жизнь чурался людей. После смерти Шарика вообще почти не выходил из квартиры. Всё раздражало: шум за стенкой, детские вопли, грохот лифта. Я тосковал по тишине, и вот – получил.
Полную. Абсолютную. Финальную.
В начале я даже в окно не смотрел. Всё казалось прежним – до смешного знакомым.
Я думал, что видел всё. Читал обо всём. Мировые войны, холокосты, революции, катастрофы. Кровь и слава. Мир разваливался уже тысячу раз, а я всегда оставался наблюдателем. Пассивным, но гордым. Мне казалось, я выше этого. Мол, человек с книгой в руке не участвует в ярмарке безумия.
Но теперь… Мне кажется, я пропустил нечто важное. Самое важное.
Только понять бы – что именно.
9 апреля, позже
Стоило только поставить точку в последней записи – и на меня, как из-за угла, выскочила мерзкая, цепкая мысль. Не новенькая, нет. Она уже бродила где-то на задворках черепа, но теперь решилась: выпрямилась в полный рост и нависла надо мной. Уперлась взглядом.
Я пытался не думать. Тишина старалась за меня: била в голову, как отбойный молоток. Вот сижу, снова хватаюсь за ручку, хотя пальцы увешаны мозолями.
«Была ли она последней?» – написал я.
И вот тут – мороз по хребту. Не от сквозняка, а от следующей мысли:
А была ли она вообще?
11 апреля
Вышел. Не за едой. Просто… размяться, если это слово ещё применимо к такому старому и мерзкому существу, как я.
Беру тебя с собой, тетрадка.
На случай, если случится нечто достойное записи. Память ещё работает, пусть и с перебоями, как старый холодильник. Но всё же лучше черкнуть сразу, пока впечатления не выцвели, как старые фотографии – вроде бы все помнишь, а попробуй описать – туман.
11 апреля, позже
Чёрт меня дёрнул идти сначала в ту квартиру. О чём я только думал?
Руки трясутся так, что, боюсь, потом и сам не разберу, что здесь нацарапал.
Пошёл к соседям сверху. К тем, что всегда шумели. У них было двое детей – мальчишка и девочка. Их игры гремели у меня над головой каждый вечер: скрип половиц, грохот, топот. Родители тоже не отставали – отец всё что-то сверлил, мать орала песни в душе, а бабушка звонила в дверь с вопросами про воду, батареи, интернет.
Осознание ошибки начало подкрадываться ко мне, как только я ступил на лестницу.
Странно… Я прожил в этом доме столько лет, но никогда не поднимался выше своего четвёртого этажа. Может, эти ржавые разводы на стенах были здесь всегда? Точно так же, как маркерные надписи, усеявшие подъезд – следы нашкодивших школьников, которые давно уже сами стали родителями. Я годами проходил мимо них, не глядя.
Я успокаивал себя этой мыслью, упрямо закапывая вглубь истинное понимание.
Стены были измазаны засохшей кровью.
Дальше было только хуже.
Время от времени я выкрикивал в пустоту:
– Есть кто живой?
Тупо, конечно. Голос дрожал. Словно чужой. В ответ – только шорох ветра через приоткрытое окно.
– Идиот! – выругался я, когда по привычке ткнул пальцем в кнопку дверного звонка.
Я долго стучал. Мне не хотелось подниматься выше. Я мечтал, чтобы всё закончилось прямо здесь. Чтобы соседский мальчишка наконец-то пискляво отозвался через дверь, сообщил, что родителей нет дома, а ему не разрешают открывать незнакомцам.
Я бы мог с чувством выполненного долга сбежать обратно в свою квартиру и на ближайшие пару недель забыть о своей тяге к приключениям. Впечатлений уже хватало.
Но вместо этого я дёрнул дверную ручку.
И дверь открылась.
Я не знаю, зачем вошёл. На что рассчитывал? Что меня просто не услышали?
Я проклинал себя уже в ту секунду, когда в прихожей под подошвами хрустнуло разбитое зеркало.
Внутренний голос надрывался, требуя бежать. Развернуться, захлопнуть дверь, а вечером вернуться с досками, гвоздями и молотком, чтобы заколотить проход.
Но нет. Как герой дешёвого ужастика для тинейджеров, я продолжал двигаться вперёд.
Почему я всегда презирал этих глупых подростков, которых играли актёры за тридцать, если сам сейчас делаю то же самое?
Квартира была двухкомнатной. Гостиная одновременно служила спальней родителей и рабочим кабинетом.
Шторы были задернуты, и в полумраке я не мог разглядеть картину разрухи полностью – и был за это благодарен.
Затхлый воздух пропитался приторной, удушающей вонью разложения.
Но трупов нигде не было.
Покинул комнату я почти бегом, стараясь не всматриваться в пятна на обоях, убеждая себя, что эти брызги – всего лишь причудливый рисунок, придуманный скучающим дизайнером.
Дверь во вторую комнату была сплошь завешана детскими рисунками. Весёлые солнца, домики с красными крышами, человечки с круглыми головами и палками вместо рук. Эти каракули словно застряли в прошлом. От взгляда на них меня затошнило.
Видимо, я совсем обезумел, потому что снова потянулся к дверной ручке.
Дверь медленно отворилась, выпуская тяжёлый, густой запах гнили, который едва не сбил меня с ног. Я сделал шаг назад, но было уже поздно – сладковатая вонь разложения вползла в лёгкие, прилипла к горлу.
Я нашёл своих соседей.
Точнее, то, что от них осталось.