Едут мотоциклы и машины. Колышутся над ними прутья антенн. «Фельджандармерия» — читает на борту машины надпись Свадрон и объясняет соседкам, что это как бы полиция, только полевая. Что такое «полевая» — он не знает. Но что такое жандармерия — помнит. Помрачнел Свадрон. У солдат в машинах глубокие каски на головах, закрывающие уши и шею сзади. На груди подвешены металлические бляхи, похожие на ломти арбуза. На бляхах тоже надпись — «фельджандармерия».
Из коляски остановившегося мотоцикла вылез немец. У него на маленьких погончиках светлые кантики по контуру. Солдат делает несколько приседаний, чтобы размять ноги, пока его коллега возится в моторе. Солдат внимательно смотрит на Свадрона. «Юдэ?» — тычет солдат пальцем в грудь старику. «Йа, йа!» — кивает головой Свадрон.
Немец молча берёт из коляски карабин, щёлкает затвором, и, не целясь, стреляет в старика. Свадрон охнув хватается за грудь и медленно оседает на тротуар. Солдат ещё дважды стреляет в лежащее тело. После каждого выстрела тело дёргается и подпрыгивает, пытаясь инстинктивно уклониться от следующего удара. Потом в конвульсиях замирает под старым каштаном. Солдат смеётся. «Аллес пиздец!» — говорит он и садится в каляску мотоцикла. Можно ехать дальше. Подворотни и подъезды пустеют…
Вечером с дворником дядей Мишей Афоня подходит к старому каштану. Труп старика лежит на правом боку. Седая борода растрёпана. В ней запеклась крупная капля крови, вытекшая изо рта. Кажется, что старик пил вишнёвую наливку и косточка пьяной вишни застряла у него в бороде. Внезапная смерть поразила его на месте, и широко открытые голубые глаза застыли в немом удивлении. Поздние осенние мухи обследуют его полуоткрытый беззубый рот, крупный нос и крутой лоб философа. «Жил себе человек, никому зла не делал, пришел другой и убил его… За што?.. Шо ж то за люды?..» — задумавшись говорит дядя Миша.
…Сентябрь на исходе, а на дворе тепло, как летом. Завтра все евреи города должны собраться у старого еврейского кладбища. Так написано в приказе. Приказ расклеен по всему городу. За невыполнение — расстрел. Говорят, что всех евреев вывезут из Города. Афоня прибежал к Саре. Уж он-то знает, что никуда евреев не повезут, а расстреляют в ближнем овраге. Как старика Свадрона. Афоня просит Сарру не идти завтра к кладбищу. Он спрячет её и никто не узнает где. У Сарры полные глаза слёз. Она не может бросить отца, мать и младшего братика. Она должна с ними идти. Пусть Афоня не волнуется. Просто их вывезут в другое место. Она будет писать ему письма…
…В висках стучит кровь и Афанасию кажется, что это стучат пулемёты в старом пригородном яру, наполненном обнаженными желтыми людскими телами…
…Приятный женский голос под домашний задумчивый рокот гитары выводит — …«но только нам нужна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…».
Во рту у Афанасия сухо. Шершавым языком не пошевелишь. «Господи, попить бы, что-ли…» — думает Афанасий. Ни встать, ни пошевелиться. Только мозг ещё работает. «Да зачем же пить? Конец скоро… Скорей бы уж…».
…В комнате Свадрона теперь живёт Валентина. Ей лет девятнадцать. Может быть двадцать. Раньше она жила с матерью на окраине в маленьком глинобитном домике. Валентина работает официанткой в офицерском казино. Ей далеко добираться домой, вот она и переселилась в центр города. Комнат пустых сейчас в городе много. Кто успел эвакуироваться — эвакуировался, кто попал в пригородный яр, кто бежал из города… Валентина приходит с работы поздно ночью, а иногда даже утром. Потом спит почти весь день. Соседки говорят, что она, как сыр в масле катается.
…Идёт второй год войны. Кое-кто из соседей перебрался в деревню к родственникам. Там всё же сытнее. Земля есть земля. Хоть как, а прокормит. Не то что в городе.
Сидит Афоня в кухне, чинит свой прохудившийся ботинок. Задумался. Дратва на исходе. Гвоздей нет… Придётся опять идти с Васькой на промысел на базар. Скрипнула свадронова дверь. Неслышной походкой вошла в кухню Валентина. Заспанная, с синими кругами под глазами. На плечах поверх старого цветастого ситцевого халатика наброшен платок. Желтые нечесаные волосы спутались.
