«Што, Панасик, чеботаришь?» — спрашивает Валентина. Афоня молчит насупившись. — «Поздороваться даже со мной не хочешь? Презираешь. Знаю. Немецкой овчаркой меня называете. Што ж, может и так. Только больше это от зависти. Всякий живёт, как может. А я ведь ещё молодая. И жить хочу. Не хочу подыхать от голода. Вот и ты сердишься на меня. Будто я у тебя кусок отняла. А ведь я-то тебе его дала. Не устрой я твою мамку в казино судомойкой, давно б вы оба с голоду опухли. Да не дуйся ты на меня. Разве ж человек виноват, што хочет жить? Для того и родился он на свет. Собака и та гавкает за то, што её хозяин кормит». Валентина набирает воду из афониного ведра и долго пьёт. Вода капельками падает на черный кухонный пол с её нижней полной красной губы. Она ополаскивает лицо и утирается платком. «Ну, будет тебе дуться», — говорит Валентина и кладёт свою руку Афоне на плечо. От руки исходят дразнящие запахи незнакомых заграничных духов. — «Пошли ко мне. Позавтракаем. Составь компанию. Сегодня у меня есть селёдочка и ветчинка. Как до войны. А то хочешь — угощу португальскими сардинками. Вечер у них был вчера. Вроде как праздновали взятие Эльбруса».
Валентина гладит Афоню рукой по голове, и не в силах он сбросить эту руку. Весь он какой-то ватный, голова кружится, во рту пересохло. Он молча встаёт и идёт за Валентиной. Как во сне жуёт Афоня душистую ветчину, пьёт какую-то коричневую водку из бутылки с заграничной наклейкой. Валентина всё подкладывает ему в тарелку, нагибается над ним так, что видны ему под халатиком холмы её грудей, прикрытых полупрозрачной шелковой рубахой. Темнеет у Афонии в глазах и непонятная дрожь сотрясает тело. Валентина улыбается, гладит его по щеке своей мягкой рукой, и лицо её преображается, глаза становятся громадными и туманит их таинственная дымка. Афоня знает, что обычно происходит между мужчиной и женщиной, но как это бывает, он ещё не имеет понятия. Ему хочется прижаться к Валентине. Он простил ей всё, что о ней говорят, и, как во сне, тянется к ней. Перед ним её полураскрытый рот и запахи, запахи…
«Ну, ну, что ты, Панасик. Старая я и гадкая. Не для тебя. Твои невесты ещё не выросли. Как я потом буду смотреть тебе и твоей матери в глаза? Успокойся, мальчишечка», — вздыхает Валентина и отодвигается от Афонии.
Сидит Афоня, закрыв глаза. Валентина гладит его по голове, как маленького, приговаривая: «Ах ты ж мой мальчишечка несмышленый… Да рази ж я виновата, што приходится каждодневно улыбаться этим гадам? Допустили их, вишь, большевички-комиссары аж до самой Волги. Отдали-то сколь народу на поругание-растерзание… А кто виноват? Мы же и будем виноваты, што просто хотели жить, да с голыми руками не шли на танки… А где ж это видно, штоб люди сами шли на смерть? Вона, прошлый год осенью сколь наших пленных было в лагере в заречьи. Сказывали — сто тысяч. Бабы да девки ходили к лагерю искать своих мужиков. Хто попроворней, за бутылку самогонки и за кусок сала вызволяли своих из плена. Да и не только своих. Галка, моя сменщица, привела себе солдата. Курский он. Щас устроила кочегаром, штоб аусвайс имел, да в Германию штоб не отправили. Живёт с им, как с мужем. Говорит, Как выпьет он — матерится по чём свет. — «Предали нас врагу вожди да большие командиры, — плачет, — Всё нашим народным горбом искупать будем. Наказание нам то дано за легковерие и простодушие. Ни винтовок, ни снарядов, когда надо не оказалось. Ни танков, ни самолётов. Всё песни пели, што забодаем врага. Гитлеру пшеницу и нефть нашу везли, а он нас танками да самолётами утюжил, в которых нашенский-то бензин залит, — и плачет, плачет всё, — Загубили Рассею, дурики». — Так-то вот, Панасик», — Вздыхает Валентина и целует Афоню.
…«Кто-кто, кто-кто, кто-кто», — бьётся пульс, туманит видение… Больно клюёт грудь черный петух… Хочет застонать Афанасий, да не может…
…«Как ты похудел, мой мальчик, — обнимает Афоню мать, — От тебя долго не было писем. Я уже думала, что никогда тебя не увижу. — Мать смотрит Афоне в глаза, — Твои глаза видели много страшного… В них страдание и боль… Бедный мальчик, что они с тобой сделали?..» — плачет мать и прижимает афонину голову к груди, как когда-то в детстве. Её тёплые слёзы жгут темя сквозь поредевший короткий ёжик его волос.
…Нет больше Валентины… Заразилась она дурной болезнью от итальянского лейтенанта… Её забрали в гестапо и никто её больше не видел. Официантки в офицерском казино должны быть здоровыми и красивыми…
…Вернулись соседи из пригородных сёл. В их комнатах хрусталь и серебро, картины и патефоны тех, кого уже больше нет. У них есть картошка и сало. На Большом базаре за кусок сала можно выменять даже музейные редкости. Перемалывая крепкими зубами домашнюю колбасу, сдобренную самогонкой, они называют афонину мать немецкой овчаркой, а его самого немецким щенком. За то, что они работали на немцев…
Медленно восстанавливает силы Афоня. Кормиться как-то нужно. На работу его не берут. Нет у Афонии квалификации, да и документов никаких, кроме справки из госпиталя…
