— Ладно. Могло быть и хуже, — обнадежил он приятелей, подымаясь и отряхиваясь. — Во-первых, все-таки целы, и на том спасибо нашему гонщику. Просто низкий поклон до земли, — не удержался он все же от ехидства. — А во-вторых, — тут его голос зазвучал проще и деловитее, — если нас до города кто-никто доволочет, я, может, разберусь, как жить дальше. Как в воду глядел, — выругался он все же почти добродушно, находя утешение в собственной прозорливости, — что одних вас отпускать нельзя.
Они вышли на шоссе и принялись что было сил и фантазии привлекать к себе внимание проезжающих шоферов. Руки подымали, голосуя; растопыривали руки, демонстрируя свою беспомощность; какие-то маловразумительные, однако же многообещающие жесты делали — машин на дороге заметно прибавилось, однако тормозить никто не тормозил. Напрасно Андрей в отчаянии загораживал телом проезд, умоляюще складывая ладони — его огибали, нещадно матеря, в ответ он тоже бессильно ругался:
— Сволочи! Тоже небось порядочные люди… Упаковались… И теперь плюют на все человечество.
Свистящий гибельный гул стоял вокруг от проносящихся машин. Андрей едва успевал увертываться.
— Чтоб тебе в бульдозер вмазаться! — кричал он вслед иному бездушному водителю и бессильно опускал руки:
— Ну что ты будешь делать, никакой солидарности!
— Да-а, — покачал головой Вовик, — по этой линии действительно слабовато. Это тебе не морской флот, надо честно признать. Да не торчи, не торчи ты на проезжей части, еще одного приключения не хватало!
После короткого, но упорного, как физическое напряжение, раздумья, глубокими рытвинами пересекшего его чело, Вовик подозвал Стиву:
— Ну-ка, студент, растянись вот тут, на обочине. Не стесняйся, дело семейное, ложись!
Стива, не соображая еще, чего от него хотят, неловко опустился на траву.
— Смелей, смелей, — понукал его Вовик, — расслабься и получай удовольствие, слыхал про такую инструкцию? Мы их на куклу сейчас возьмем, равнодушных водителей этих, гадом быть, был такой прием в уголовной практике. Кукла — это, значит, вы, студент. То есть в данном прискорбном случае жертва.
Понимание жизни и многих ее обстоятельств и на этот раз не обмануло Вовика: не успел он в позе удрученного милосердия склониться над распростертым Стивой, как возле них затормозил огромный крытый грузовик неясного, но, несомненно, особого назначения.
— Что это с вами, мастера? — спросил, высунувшись из высокой кабины, шофер — мордатый, в потрескавшейся, истертой добела лётной кожаной куртке. — Доходит, что ль?
Андрей, не одобрявший этой комедии, в чрезвычайно естественной растерянности пожал плечами. Шофер грузовика тяжело спрыгнул на землю, профессионально, с первого взгляда оценил положение «Москвича», а потом, через Вовиково плечо туповато уставился на Стиву:
— Голова-то в порядке?
— Вообще-то не совсем, — туманно произнес Вовик.
— У него шок, я тебе точно говорю, — захлебываясь от эрудиции, шептал шофер, — ему дыханье надо делать, искусственное…
— Ты думаешь? — всерьез спросил Вовик.
— Рот в рот, как утопленнику.
— Только без этого, — брезгливо скривился Стива и, открыв глаза, предпринял довольно-таки бодрую попытку сесть.
— Вы что же это, фрайера, — тяжело и оскорбленно покраснел водитель грузовика, — шутки шутите на трассе? Концерты устраиваете? Народные театры?
— Какие уж тут театры, друг?! — взмолился Вовик. — Сплошной убыток, ты же видишь, как раскурочились. Будь человеком, дотяни до населенного пункта. Пропадем ведь…
— Да-да, друг, — несколько суетливо поддержал просьбу Андрей, — подбрось, чего тебе стоит?.. За нами, как это… не заржавеет.
— Так бы и говорили, — пробурчал, отходя, шофер, он и вправду казался отзывчивым человеком, — а то ломают дурочку, как не знаю кто… Вставай, ты, участник художественной самодеятельности, — он насмешливо взглянул на Стиву, сидевшего по-прежнему в нелепой позе, мнимой к тому же, разоблаченной жертвы, — почетную грамоту в ГАИ получишь, если остановят.
На балконе, а точнее, в лоджии, благородно провинциальной, плющом увитой и еще какими-то ярко цветущими южными растениями — прихотливыми, избыточными, чувственными, — стояла немолодая, однако все еще весьма привлекательная женщина и счастливо улыбалась. В сущности, именно эта искренняя, безоглядная, как в юности, улыбка и делала ее такой милой, позволяла догадываться, как замечательно хороша была эта женщина каких-нибудь двадцать — двадцать пять лет назад.
— Маша, — кричала она вниз опять же молодым, почти девчоночьим радостным голосом и махала рукой, — Машенька, господи, боже мой! Хоть бы телеграмму дала! Артем! — это уже в глубину квартиры было обращено, — иди скорей, смотри, кто приехал! Иди же!