— Действительно, — поддержал его артист, разом переставший играть и петь. — Почему-то считается, что человек непременно должен родиться художником, поэтом, избранником муз… Что за снобизм, ей-богу! А если его другие музы избрали или богини, я уж не знаю, как их назвать; короче, те, которые покровительствуют деловым, практическим людям, авантюристам, нефтяным королям… Чего же тут стесняться?
И тут же подтвердил свой риторический вопрос особо чувствительным, почти что надрывным перебором.
— Значит, и тут нас в ы б и р а ю т, — вздохнул подавленный Андрей, — бедные, мы бедные…
Симпатичный блондин неожиданно вздрогнул, как будто именно к нему относились эти слова, как будто некий намек различил он в них, и, не заботясь больше о том, чтобы скрыть смятение, вскочил на ноги.
Стива и Маша сидели на коряге почти рядом. Издали можно было даже заподозрить, что разговор их принял какой-либо чересчур личный оборот. В сущности, так оно и было. Однако в самом невинном смысле.
— Вы не первая, — так и не желая взглянуть на собеседницу, произнес Стива, будто и не к ней обращался, а просто размышлял вслух, — мне все говорят: выброси из сердца… Правильно, и я бы так советовал, что еще скажешь… Ну вот, соберусь я с силами, выброшу, выжгу… и что дальше? Что останется-то? Пустота? Абсолютный вакуум? Вот чего я боюсь. Как же тогда жить?
— Природа не терпит пустоты, — весело объявила Маша, — она ее неизбежно заполняет.
Стива впервые внимательно посмотрел на девушку:
— Опять судите по собственному опыту? А он, к сожалению, имеет ограниченное значение.
Сверху послышался шорох шагов, потом прозвучал вежливый, чуть насмешливый голос:
— Какая трогательная картина! Я не помешал?
Прыжок на влажный песок отозвался глухим шмякающим звуком. Симпатичный блондин разом вырос перед сидящими, пружинистый, словно гимнаст, совершивший двойное сальто или какой-нибудь, бог его знает, соскок с брусьев, прогнувшись.
Стива смутился ужасно, до неприличия, будто и впрямь ощущал перед хозяином «Жигулей» какую-то вину:
— Нет-нет, что вы? Чему вы можете помешать?
— Я уж не знаю, — голос решительного этого человека звучал все изысканнее и все язвительнее, — понятия не имею, чему в таких случаях мешают, а, Маша?
— Тебе виднее, — отзвук давней непрощенной обиды проскользнул в ее тоне, — это ведь ты из себя выходишь, если кто-нибудь забредет к тебе без звонка.
— Вот и поспорь с женщиной, — симпатичный блондин, взывая к Стивиному сочувствию, беспомощно развел руками. — У них всегда готов встречный упрек. Встречная претензия, которую, между прочим, давно бы уже пора предать забвению. А приходить без звонка, — он посмотрел Маше прямо в глаза, — и вправду бестактно. Даже убежав из больницы.
— Поверьте, — все еще не преодолев внутренней скованности, оправдывался Стива, — ваши, как бы это сказать… сомнения, что ли… совершенно лишены почвы.
— Да я и не сомневаюсь, — блондин вдруг совершенно откровенно окинул Стиву оценивающим взглядом, — какая, в самом деле, может быть почва?
Властным, покоряющим движением, уже никакого внимания не обращая на Стиву, он обнял Машу за плечи:
— Пойдемте, радость моя. Нам тут п о к о и уступили — королевские, на полторы персоны.
С хозяйским сознанием своего права и с хозяйской же осмотрительностью повел он девушку вверх по откосу. В походке ее, в опустившихся плечах Стиве почудилась покорность, бабья, нерассуждающая, привычная. Странно, он мог поклясться, что чувство, промелькнувшее в его душе при виде такого обидного послушания, могло бы считаться в сто раз уменьшенной копией той смертельной тоски, какую испытал он, получив телеграмму от пропавшей жены.
Все душное, тяжкое лето мечтали в Москве о таком вот пасмурном, зябком рассвете, но, проехавши более семисот километров на юг, проснулись с ощущением неуюта и разочарования в жизни. На похмелье было похоже это состояние, не по причине выпитого накануне — выпили самые пустяки, а по сути, по ощущению: кончился вчерашний праздник, споры, страсти, нервная веселая взвинченность — все это осталось за плечами, в угаре дотла прогоревших чувств. Предстоял осмотр машин, копание в двигателе, заправка, отъезд — опять же работа. Вовик как человек, наиболее к ней привычный, поднялся раньше всех, тем более что ночевал он в спальном мешке прямо на пожухлой, полувытоптанной траве. По флотскому своему обыкновению, а также по свойству тех выпивающих людей, которых с утра тяготит смутная тень вины, он немедленно занялся внутренним своим самочувствием, помахал для зарядки руками, поприседал, покряхтел, поухал и тут же затеял бриться. Вот так вот, с намыленными щеками и с опасной бритвой, источенной до узкой полоски, в руке принялся он подымать товарищей. Спали они в машине, скорчившись кое-как на разложенных сиденьях.
— Подъем, выходи в шинелях строиться! — никого не стесняясь, зычным боцманским голосом орал Вовик и продолжал при этом бриться, пугающе взмахивая время от времени убийственным клинком, то ли для того, чтобы стряхнуть с него, пену, то ли затем, чтобы сопроводить свою команду решительным воинским жестом.