Побитый и покорябанный «Москвич», надорвавшись во время непосильной ему гонки, выглядел теперь и вовсе жалко — болтаясь на прицепе у огромного, добродушного КрАЗа. В кабину грузовика, откуда, почти как из самолета, открывался превосходной обзор местности, чтобы не скучно было благодетелю-шоферу, подсадили Стиву. Он, однако, туповато и мучительно молчал, не умея запросто сходиться с людьми и стесняясь к тому же своей недавней дурацкой роли. А в «Москвиче», бессильном и холодном, как-то замедленно и неопределенно, что проистекало, вероятно, от ритма этого зависимого, несамостоятельного движения, переговаривались Андрей с Вовиком.
— Знаешь, — лишь слегка придерживая баранку, признался Андрей, — а я ему завидую.
— Кому? — не понял Вовик. А может, просто не захотел понять.
— Кому-кому, простогландину нашему… Стиве.
Вовик присвистнул:
— Нашел везунчика! Мужик уж совсем гармонь потерял, того и гляди либо свихнется, либо руки на себя наложит… Его отвлекать надо, а не зависть к нему испытывать.
Андрей с досадой помотал головой:
— Ты по-другому взгляни… Человек страдает. Откровенно, ярко, без стеснения, без всяких этих шуточек хреновых, за которые все теперь прячутся. Значит, живет! А не прозябает, не существует, не болтается, как дерьмо в проруби… А я вот забыл, что такое страдание. Так, неприятности… денежные, как видишь, затруднения… с работы ушел. Досадно, конечно. Зло берет. Но не страдаю. И представить себе не могу, чтобы помчался за кем-нибудь, вылупив глаза, через всю Россию.
— Помчался все-таки, — поймал товарища на противоречии Вовик, — ради того же Стивы. За рулем помчался.
— Это другое дело, — вздохнул Андрей, — это не за кем-то. Это ты правильно сказал — ради кого-то. Ради друга, ради дружбы вообще.
— А это что ж тебе — не повод… — Вовик не мог подыскать соответствующего настроению слова. — Едем, вот что главное. Сорвались как по приказу. И пилим.
Друзья помолчали, растроганные и заодно смущенные таким изъявлением чувств.
— Пилить-то пилим, — вдруг тихо, с непривычной для него задушевностью возобновил разговор Андрей. — Через силу, можно сказать. Всеми правдами и неправдами. Только, боюсь, напрасно.
Вовик забеспокоился:
— Почему это? Думаешь, не разыщем?
— Не знаю. Может, разыщем. Не иголка. Только все равно напрасно. — Андрей внимательно посмотрел на Вовика. — Можешь мне поверить. Я в этих делах кое-что понимаю.
А в грузовике шофер, отыгрываясь за свое постыдное недавнее легковерие, изо всех сил подначивал Стиву:
— Чего же ты молчишь, артист? Ни хрена себе, попутчик! Я думал, парень — гвоздь, вон как здорово жмурика изображал, еще чего-нибудь такое выкинет, байку загнет. Все пахать веселее. А ты… как этот, честное слово. Как сектант. Слова от тебя не добьешься!
Стива и сам страдал от своей молчаливости, которую уже и за высокомерие можно было принять, оттого, что язык его словно отяжелел и прилип к небу, однако по-прежнему глядел на дорогу, не поворачивая к водителю лица.
А тот уже заводиться начал, уже свирепеть потихоньку, хотя до поры до времени все же держал себя в руках.
— С тобой, знаешь, что хорошо делать? Левый груз возить. Гадом буду. В случае чего, если ГАИ прихватит, ты как воды в рот набрал. Видел — не видел, знаем, но никому не скажем. Могила. Точно?
Стива, которого все это время безжалостно одолевали свои привычные мысли, впервые повернулся к соседу. Будто впервые о нем вспомнил и рассмотрел его.
— Слушай, шеф, — спросил он, не в силах терпеть свою муку, — тебя бросали когда-нибудь?
— Куда? — не сразу разобрался в обстановке шофер.
— Не куда, а оставляли, женщины… жена, например, или, как это говорится, подруга?
— Бабы, значит? — почему-то обрадовался водитель, быть может, тоже вспомнив кое-что из собственной биографии. — Что ты! Я этого не допускал. Ни под каким видом. Я их сам первый, как это ты говоришь, оставлял. Чуть что — и привет горячий. Зад об зад, и кто дальше. Упреждал. Посылал, одним словом.
— Понятно, — как-то сразу утратив к соседу интерес, Стива вновь уставился на дорогу. — А я вот не упредил. Да и не думал никогда о том, чтобы упреждать.
— Выходит дело, тебя, значит, того… намахали. Привет тебе послали и поцелуй. — Водитель по инерции не оставлял потешного своего зубоскальства, однако багровое, сытое его лицо, надо признать, сделалось серьезным, осененное незнакомой задачей. — Так, так… то-то потерпевшего аварию ты так точно исполнил, ты ее и взаправду, оказывается, потерпел. Скажи, пожалуйста! А я смотрю, чего это мой артист такой смурной…
— Да не артист я, — в сердцах перебил Стива, — заладил одно и то же…
— А кто ж ты?
— Биолог, — поймав себя на каком-то дурацком высокомерии, объявил Стива.
— Биолог! Про все живое, значит, — этот здоровенный, мордастый парень неожиданно обнаруживал себя осведомленным человеком. — Ну вот и думай теперь, почему тебя жизнь наказала.
— Я думаю, — закивал Стива. — Только не об этом. Ни о чем другом не могу.
Шофер посмотрел на него без насмешки и даже с некоторым сочувствием. Снисходительным, впрочем, с таким, какое выражают скорее из приличия, нежели от полноты чувств: