— А про то, какая это жуть была, там написано? Я тебе расскажу. В ледяную воду прыгали, ей-бог! Прямо с баржи, ведь на чем переправлялись — на всех возможных плавсредствах. Вспомнить смешно. Вернее, страшно. А волна накатывает, между прочим — не бархатный сезон. А на берегу у них что? Бары? Бассейны? Сауна-шмауна? У них доты на побережье да артиллерия тяжелого калибра. В упор бьют, слушай! Я в Крыму до сих пор купаться не могу, кости в полосе прибоя вспоминаю, клянусь детьми!
А танцы тем временем по всей квартире расползлись, заполонив волнующей толкотней ее закоулки и тупики. И если бы Стива был в эти мгновения откровенен сам с собой, он признал бы, что мало-помалу обнаружились в этом ритмичном массовом действе и своя непривычная пластика, и подкупающая свобода, перед которой даже при совершенном ее неприятии, даже при злости на нее, трудно устоять. Из самой гущи танцующих, как из пучины на поверхность воды, вынырнула непринужденная Маша и, по-прежнему следуя всевластному ритму, приблизилась к одиноко стоящему Стиве.
— У вас расстроенное лицо. Могу вам чем-нибудь помочь?
— И вы туда же? — Стива не то чтобы криво, но как-то крайне неестественно хохотнул, что было у него признаком смутного раздражения. — Учтите, пожалуйста, протекции мне не нужны.
— А дружба? — весело и таинственно блестя в полутьме глазами, поинтересовалась Маша. — Дружба нужна?
— Какая? — вопросом на вопрос ответил Стива. — Взаимовыгодная? От нас в этом смысле мало проку. От меня тем более.
Маша притворно вздохнула:
— А я-то рассчитывала! Пойдемте-ка танцевать, уж как партнер-то вы мне подойдете.
Она потянула Стиву за собой в податливую, затягивающую танцевальную трясину, не замечая проплывающего в толпе, к ним обращенного лица симпатичного блондина. Никакой веселой хмельной снисходительности нельзя было на нем различить, одну лишь ревнивую, искреннюю и потому даже милую досаду. Зато лицо Андрея, вспомнившего не сознанием, не разумом, а ногами, руками, телом своим, каким неутомимым танцором был он в студенческие годы во времена твиста, закрутившего было метельной свистопляской, выражало совершенное мстительное упоение жизнью.
— Не томи даму, — подмигнул он Стиве, — лови момент! Потом волосы будешь рвать с досады!
— Спасибо за честь, — потоптавшись несколько секунд, Стива поблагодарил Машу. — Я не танцую, оказывается.
— Вот как? — на этот раз принужденно улыбнулась Маша. — Может, в этом и есть ваша ошибка? В том, что вы совершенно не умеете испытывать удовольствия. Просто так, ни от чего.
— Нет, — Стива помотал головой, — ошибка в другом. В том, что я постоянный человек. А постоянство, похоже, никому не нужно, оно даже противоестественно, можно сказать. Не надо быть постоянным, жизнь ведь то и дело обновляется, это какая-то внутренняя несостоятельность, зависимость от прежних обстоятельств, боязнь перемен. Просто неумение осуществить себя по-другому.
Исповедальный, проповеднический зуд, как всегда, охватил его совершенно некстати в круговороте отрешенных лиц, летящих волос, змеящихся в воздухе рук, танцующих как бы свой собственный, отдельный от всех танец. Находя в самобичевании отраду, Стива лишь в тот момент догадался о неуместности излияний, когда вдруг не обнаружил перед собой Маши. Зато с пристальными, совершенно трезвыми глазами симпатичного блондина столкнулся он в то же самое мгновение, блондин сумрачно глядел поверх плеча своей дамы, которую он, вопреки правилам нынешней бытовой хореографии, а может, и в соответствии с ними, крепко прижимал к себе.
— А зал все-таки танцевал, — ни с того ни с сего, неожиданно для самого себя объявил присутствующим Стива, — т а н ц е в а л, кто тут недавно интересовался?
Он все так же безотчетно намеревался еще что-то поведать миру, музыку, нагнетаемую под давлением, перекричать и кто знает, может, и вправду, перекричал бы, если бы Андрей, уже привыкший за эти дни к суматошным выходкам своего стеснительного друга, не оттер его, не выпадая из танца, вполне по-хоккейному, на балкон. И, заметив, что от симпатичного блондина не укрылся этот жест дружеского, участливого насилия, полюбопытствовал у него светски, как ни в чем не бывало:
— По-моему, у вас испортилось настроение, я не прав? Может, мое содействие окажется кстати?
Все-таки не зря прошел он школу, хоть и не дипломатии, но все же внешней торговли.
— Не думаю, — мужественно ответил симпатичный блондин, глядя на Андрея ясными злыми глазами.
Сердечная, взрывная беседа с мгновенными горячими объятиями, дружескими шлепками, тычками и ударами ладони о подставленную ладонь, бушевала на кухне.
— Значит, после высадки, — дотошно, как пионер-следопыт, интересовался Вовик, — с ходу в бой?