И Маша была тут же. Прислонившись к стене, стояла она и на первый взгляд насмешливо, с женской независимой иронией, а на самом деле с безотчетной нежностью смотрела на чувствительных, самозабвенных певцов.
Солнце желтыми квадратами, памятными с детства, со счастливых пробуждений первого января либо Первого мая, предвестием праздника лежало на паркете. А паркет сиял непорочно, он, как и вся здешняя квартира, будто бы обладал чудесным свойством самоочищения, даже представить трудно было, что вечером здесь дым стоял коромыслом, хлопали пробки, лилось вино, танцующие содрогались в беспощадном ритме. Празднество улетучилось и выветрилось, лишь на кухне оставив за собой что-то наподобие последнего прибежища. Сам хозяин и Вовик, небритые, прокуренные, постаревшие за бессонную ночь, вопреки усталости, хорохорились, убеждали друг друга в чем-то осевшими голосами, божились, переругивались, друг друга перебивали. Умытые и чисто выбритые Стива и Андрей, появившись на пороге, тотчас испытали ту похожую на брезгливость досаду, какая неизменно охватывает трезвых людей при виде постороннего, бессмысленно затянувшегося пира.
— Кутеж двух князей, — вздохнул Андрей, едва скрывая злость.
— Хорошо, слушай, сказал! — Обросший за ночь седой щетиной хозяин только теперь, кажется, обратил внимание на долгое отсутствие Вовиковых друзей. — Ай, молодец! Где пропадали? Присоединяйтесь, будет кутеж четырех!
— Большое спасибо, Артем Нестерович, — Стива деликатно поставил на стол протянутые им фужеры. — За все спасибо. Нам пора. Вовик, ты слышишь? Мы едем.
— Куда это? — Невменяемым, вздорным глазом уставился на друзей Вовик. — Я лично уже приехал. Только-только отдыхать начал.
— Хватит уже! — остановил его Андрей. — Вторые сутки отдыхаешь без перерыва. В зеркало взгляни, на кого похож!
— Чего вы мне дышать не даете?! — взъярился Вовик. — Вечно меня одергивают! Туда не ступи, того не делай! Дал бог одноклассничков! Представляешь?! — воззвал он к сочувствию хозяина. — Мальчика себе для услуг нашли, салагу, баклана мокрохвостого!
— Вова! — сгорая от стыда, умоляюще прошептал Стива. — Люди уже собрались.
— А меня спросили? Собрались! Я тоже собрался — с другом посидеть! Я, может, в кои-то веки родную душу нашел. Я, может, гуляю, наконец, по буфету, от вольного! И вас больше не задерживаю! — Пренебрежительным жестом Вовик указал на двор.
— Друзья! Кончайте ссориться, клянусь хлебом! — объявил хозяин.
— Да мы не ссоримся, — сухо перебил его Андрей, — просто выяснили кое что.
— Чего ты выяснил? — продолжал куражиться Вовик.
— А то, что тебе, оказывается, плевать на товарищей, — неожиданно твердо подытожил Стива и тотчас же вышел из кухни.
— Мне? — опешил Вовик. — Мне плевать? Да пошли вы, знаете, куда? Вот мой товарищ, — обнял он Артема Нестеровича, — спросите его, я его хоть раз обидел? Друзья, называется, шагу ступить нельзя!
Зная по печальному опыту, как неуправляем его кураж, как разгорается он еще больше от попыток его урезонить, Андрей сдержанно откланялся и вслед за Стивой спустился во двор.
Не глядя друг на друга, оба приятеля трясущимися руками запихивали в багажник манатки, чертыхались про себя, неосознанно затягивали сборы, надеясь все же, что в последний момент их товарищ, образумившись, покажется из парадного. Сколько же, однако, обманывая самих себя, можно было делать вид, что ехать еще не пора?
В тот момент, когда они уже уселись в машину, Вовик возник на балконе и долго еще продолжал посылать проклятия вдогонку одноклассникам.
Старый «Москвич» вновь катился по шоссе. Применительно к человеку можно было бы сказать — плелся, без былого азарта, без подъема и вдохновения, тихо-мирно, трюх-трюх, ни дать ни взять — семейный неспешный рыдван, напиханный вперемежку детьми, кастрюлями и домашними животными. И водитель, и единственный его пассажир угрюмо молчали, отчужденные друг от друга. Стива несколько раз собирался с духом, чтобы высказать Андрею горечь своего разочарования во всем, что понапрасну, оказывается, привык считать дорогим и незыблемым, он совсем было уже и рот открывал, но тут же осекался на первом же звуке, предположив резонно, что раздражение, прорвавшееся у пьяного приятеля, не заставит себя ждать и у трезвого. Оставалось лишь вздыхать.
— Ну что разохался? — безразличным тоном спросил, наконец, Андрей.
Тут уж Стиву прорвало:
— Не понимаю, как он мог! «Я вас не задерживаю» — ты слышал что-нибудь подобное? От кого? От ближайшего друга! От человека, с которым я десять лет учился в одном классе!
— Не тому учился, — окинув Стиву мгновенным неприязненным взглядом, членораздельно произнес Андрей. — Не тому, надо признать. Ты учился верности, а нужно было научиться забывать. Предавать забвению.
Стива глядел на него со страдальческим недоумением.