Первым, как и положено, слово взял Мордюков. Встал с самодельной лавки из доски с тихим кряхтением, поправил форменный галстук, снял фуражку — будто не на голове у него она, а на сердце давила. Поглядел на неё с какой-то ментовской тоской, аккуратно положил рядом на скамью. Вытер лоб мятым носовым платком. Взял рюмку. Не торопился, будто слова надо было выцарапать из чего-то глубоко личного.
— Знаете, мужики… — начал он хрипло. — Чувствовал, скажу вам сегодня радостное, но… Тута дело такое… С одной стороны — праздник, с другой — как по сердцу ножом.
Он повёл глазами по рядам. Внимательные лица. Кто с рюмкой в руке, кто с колбасой на пластиковой тарелке. Все ждали. Особенно ждал виновник торжества. Сергей Иванович Востриков был из той породы, что долго держат марку даже со стареющим лицом. Крепкий, как дверной косяк, с квадратной челюстью и носом, когда-то явно сломанным. Лоб широкий, морщинистый, будто всю жизнь щурился на неправду. Волосы короткие, с проседью, глаза серые, спокойные, но не тёплые. В них сидела усталость, как в человеке, который видел слишком многое, но никому об этом не рассказывал.
— Говорят, раньше одним из лучших оперов был, — шепнула мне Кобра, — а после реформы МВД, ещё в двенадцатом году, как-то подзабил на всё тут…
Я кивнул, а про себя подумал, что не застал этого Вострикова, видимо, он пришел в милицию уже после черного июня девяносто седьмого.
— Сегодня мы провожаем на пенсию Сергея Ивановича Вострикова… — продолжил Мордюков и немного осёкся, будто вдруг понял, насколько тяжело это звучит. — Он пришёл чуть позже меня, но по сути — вместе начинали. Вместе росли, учились, тупили, ошибались, дрались за правду, писали объяснительные. Через всё прошли. Всё, что только может случиться на службе, с нами случалось.
Он оглядел поляну, поводил взглядом по лицам.
— Когда не было бензина, Серега заливал свой. Когда понятых не находилось, тащил соседа по гаражу. Когда в парке долбо*б палил из ружья, он шёл первым. Потому что не умел иначе.
Мордюков замолчал, собираясь с мыслями. Говорил он явно искренне, я даже проникся. Не думал, что Морда еще помнит — как это, работать по старой школе. Лицо его даже вытянулось, будто он вдруг постарел. Потом хрипло выдохнул:
— И вот теперь он… на свободе. Да. А по сути — давайте честно, товарищи, — за бортом. Не потому, что сам захотел. А потому что возраст подошёл. Потому что там, — Мордюков ткнул пальцем вверх, — решили, что пора «оптимизировать», так сказать систему, мля. Чёрт бы побрал эту ихнюю оптимизацию. Таких спецов, как Серёга, теряем. Надёжных и с опытом.
Он на секунду замолчал, втянул воздух.
— Пенсионер… Да какой он, к чёрту, пенсионер? Молодой ещё, шести десятков нет. Работать бы и работать. Но вместо таких матерых волков на их места ставят вчерашних студентиков. А те не знают, с какой стороны к протоколу подойти, как правильно объяснение взять, что на осмотре места происшествия делать, — Мордюков скривился. — Вот до чего дошли. Одних списываем, других не научили.
Он помолчал, сжал пальцы вокруг рюмки.
— Спасибо тебе, Серёга, за то, что был таким, каким должен быть мент. Настоящим. За то, что свернул только в самом конце… Мы с тобой ещё не раз водки махнём. Но сегодня — честь тебе. И знай — ты не бывший. Ты наш. У нас бывших не бывает! С выходом на заслуженный отдых!
Он поднял выше рюмку, и никто не остался сидеть. Все встали, а Востриков прослезился.
— Поздравляем!
— Здоровья!
— Хорошо устроиться на гражданке!
Сыпалось со всех сторон сквозь звон рюмок. Чокнулись, выпили, закусили.
Гулянка набирала обороты. Ко мне подсел Ляцкий.
— Эх, Макс… — сетовал Фомич. — Проводов на пенсию теперь нет по-человечьи… Ну что это? — он обвел взглядом поляну. — Бухнули на природе и разбежались. Разве так старую гвардию провожать положено? Раньше ведь как? Весь отдел гудел, шарики, цветы, стенгазета, начальник с речью перед всем личным составом, из прессы девица с фотоаппаратом, а то и две, начальник по кадрам из главка напутствовал от имени генерала — «с этапами нового большого жизненного пути»… А потом гулянка прямо там, в актовом зале отдела, ни от кого не прячась, песни, поздравления. Со слезами на глазах выходили. А сейчас? Пикник на обочине.
— Да, вроде, нормально сидим, Фомич, — пробубнил я с набитым ртом, уплетая подоспевший шашлык.
