— Вот сюда сверните, родненькие, по этому просёлку прямо. Потом направо — и там уже мой дом.
Я невольно напрягся. Странно. Только что жаловалась, что без очков не видит ни черта. А тут, получается, в полной темноте она вдруг ориентируется лучше любого навигатора. Ну ладно, может, она тут каждую кочку на память знает — старая всё-таки, годами тут ходит.
Грач тоже напрягся, погладил под одеждой пистолет. Видать, примерялся, прикидывал себя кем-то вроде Раскольникова. Только вместо топора у него ствол под рукой. Хотя именно ствол и взял бы в руки современный Раскольников. Без вопросов.
— Вот, тормози, приехали, — распорядилась спасенная.
Остановились у старого коттеджа из красного кирпича — громоздкого, будто разбухшего от времени. Грач облегченно вздохнул:
— Всё, баба Нина, приехали. Давай-ка вылезай, нам пора.
— Ой, а до дверей вы меня не доведёте? — жалобно спросила она, выбираясь с подножки джипа и качаясь, словно былинка на ветру. — Уж ножка-то болит…
И тут же крикнула в сторону ворот, где надрывался пёс:
— Тузик, курвец такой! Заткнись, сволота! Свои это!
Мы с Грачом переглянулись, только устало вздохнув. Делать нечего — повели спасённую домой. Тузика пришлось загнать в будку — я поднял с земли камешек, замахнулся, сделал вид, что вот-вот запущу в него. Такой обманный трюк всегда прокатывал с собаками. Пёс хоть и был злой, но не дурак: гремя цепью, мигом юркнул в свой деревянный домик и затих.
— Ты одна тут живёшь-то, баба Нина? — спросил Грач, оглядываясь по сторонам.
— Одна, одна, — запричитала старуха, — как в попе дырочка.
Вошли в дом, она щёлкнула выключателем. В гостиной загорелась тусклая люстра, выхватив из темноты старый, просторный зал с дубовым столом, потемневшим от времени, камином и странной смесью былой роскоши и упадка. Всё здесь в тот период, что я не застал, в нулевых, считалось модным и называлось «евроремонтом». Сейчас же дешёвый пластиковый потолок, глянцевые панели, затёртый ламинат и лепнина из пенопласта выглядели убого и неуместно.
— Ну всё, баба Нина, мы пошли, — сказал я, — запирайся хорошенько.
— Ой, сынки, так вы даже чаю не попьёте? Как же это так? Я ж отблагодарить вас хотела! Давайте хоть медку свеженького налью, — засуетилась она. — Только вот дочке отзвонюсь быстренько. Потеряла меня, наверное, совсем!
— Нет-нет, баба Нина, — замахали мы с Грачом руками. — Нам пора уже, правда.
Заметила она что-то или нет, но нам лучше исчезнуть как можно быстрее.
— Подождите немного, уж уважьте старушку. Мне так хочется вас хоть как-нибудь отблагодарить, — а сама уже сосредоточенно тыкала узловатым пальцем в экран смартфона. — Я сейчас… Пару минут…
Пока баба Нина разговаривала с дочерью, я про себя думал-гадал, какой, к чёрту, свежий мёд в начале июня? Разве бывает вообще? Странная какая-то бабка… Ну точно — Баба-Яга, костяная нога. Заманит и съест.
Закончив разговор, она вдруг хитро прищурилась, глядя на нас, и сказала с хрипотцой:
— А вы, оказывается, не грибники совсем.
Мы настороженно уставились на неё.
— А кто? — тихо спросил я.
— Вы там, в лесу-то, не грибочки собирали.
Она оглянулась, будто искала ещё кого-то, и добавила:
— Вы с духами шептались. Знаю я, знаю… — залопотала старуха, глаза её заблестели. — Небось, и обряд какой-то тёмный там затевали, звали кого-то… Чувствую я это, ой, чувствую… Голоса-то, они не врут!
Мы снова переглянулись и облегчённо выдохнули — всё-таки бабка точно повернутая. Грач тихо наклонился ко мне, шепнул:
— Слышь, Макс… А вдруг она нас реально срисовала? Ну да, кукуха поехавшая, но вдруг реально что-то подозревает или видела, как мы могилу рыли, просекла нас. Давай-ка, может, чайку с ней тяпнем, посидим, прислушаемся. Дом в глуши, тачка в темноте стоит, номера не засветятся. Надо разведать, кто она такая вообще.
— Ладно, — проговорил я уже громко и добавил, обращаясь к хозяйке: — Наливай, баба Нина чай, только чёрный есть? Без твоих травяных добавок, а то ещё отравишь, чего доброго.
— Ой, да если б я хотела вас отравить, то как раз чёрным и напоила бы, — хихикнула она, уходя за чайником.
Мы напряглись. Тем временем баба Нина вернулась на удивление быстро и бодро, даже не хромала уже — видимо, нога расходилась. Пока она гремела чашками, я огляделся. На стенах висели старые фотографии, выцветшие до соломенного цвета, и несколько старых грамот в потёртых рамках за стеклом. Я подошёл, скользнул взглядом по одной из них и застыл.
«Награждается Матюхина Нина Герасимовна за образцовое выполнение служебных обязанностей по обеспечению законности и правопорядка и за достижения в борьбе с преступностью…»
И тут меня словно обухом по затылку огрело.
Матюхина Нина Герасимовна. Твою ж дивизию… Это же она!
Ночную тишину леса нарушил тихий, осторожный шорох. Сначала едва заметно дрогнул дёрн на свежей могиле, затем покрытая землёй рука медленно, будто нащупывая жизнь, вытянулась прямо из почвы и вцепилась пальцами в траву. Следом за первой появилась вторая — грязная, скрюченная.
