Выходит, мою смерть сняли на плёнку⁈
Эта новость давила так, что дыхание перехватило. Радость смешалась с чем-то тяжелым — редкое чувство, когда и хорошо, и хреново одновременно. Но, как ни крути, кассету эту я обязан достать. Она — прямой билет для Валета на нары. На пожизненно. А если бабка снова бредит? Нет, не похоже. Слишком точная деталь. Это не голоса в голове и не небесные колесницы. Тут всё сходится, бьётся чётко одно с другим. Грач ещё говорил, что Егоров упоминал какой-то компромат по убийству Лютого. Вот оно — та самая запись.
Только мы с Грачом там были и никаких кассет у Егорова не нашли. Может, спрятал, а может, вообще не у него на хате была.
А потом, время… Сколько вообще такая плёнка может храниться? Магнитная лента — штука не очень надёжная, легко портится, особенно за столько лет. Размагнититься ведь могла за три десятилетия? Так или нет?
Я встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, глянул прямо на бабку. Та сидела, выжидала, смотрела, на меня.
— Что дальше, Нина Герасимовна? — негромко спросил я, нарушив повисшую паузу. — Рассказывай…
— Тогда ведь сразу почуяла я неладное, — продолжила судья в отставке. — Что этот адвокатишка — ушлый такой сучий потрох — мне врёт. Ну не нравился он мне, тип мерзкий, жопоглазый. Решила я сама тайком к Егорову в СИЗО наведаться. Договорилась с начальником следственного изолятора — по-тихому пропустили, ночью поздно, никому ничего не сказали. Это ведь строго запрещено было — судье напрямую с подсудимым встречаться. Во избежание, так сказать, давления и заинтересованности. Но я решила разобраться сама, уж больно дело было скользкое.
Она на секунду замолчала, перевела дыхание и посмотрела мне прямо в глаза:
— Захожу в комнату для допросов, смотрю на этого гада и в лоб ему заявляю: что ж ты, кусок дерьма, смертью старшего опера Малютина торгуешь? Совсем сбрендил, с честной судьи бабки вымогаешь?
Егоров тогда, помню, аж подпрыгнул на этом железном стульчике, хорошо, тот к полу приварен, не шелохнулся. Глазищи выкатил, лицо белее мела стало, и говорит он мне так искренне, вроде как, и врать даже не собирался…
И рассказывала она так, что я будто бы сам услышал слова Егорова:
— Не было у меня такого и в мыслях даже! Я никакими деньгами не торгуюсь, тем более убийством Лютого. Но кассета у меня есть, правда, снял я тогда всё. И стрелку эту видел, и момент, как его убили. Всё на плёнке, наглядно. Я и попросил адвоката своего, чтоб он договорился — надо же срок мне скостить и чтобы вы на условку вывели. А то сейчас кассету отдам — меня тут же порешат, в камере. Скажете, нет? Я же знаю, сколько влиятельных людей в этом замешано, мне тут и дня не прожить после этого. Если бы вышел на условку, сразу бы встал на лыжи — и в Сибирь куда-нибудь, на Дальний Восток. Растворился бы там, как дым…
Мне даже захотелось хорошенько помотать головой или, ещё лучше, стукнуть ею о стенку, прогоняя этот призрак.
Бабка же опять замолчала, смотря на нас тяжёлым взглядом. А потом со вздохом добавила:
— Убийство это, сам знаешь, резонансное было. Весь город на ушах стоял, Москва следаков прислала лучших, рыли землю, искали исполнителей и заказчиков… только не нашли никого. А потом трупы начали всплывать. Говорили, это убийца хвосты подчищает, своих же шестёрок валит, следы заметает…
Мотя вдруг осеклась, задумчиво нахмурилась и замолчала, словно что-то вспоминая, глядя мне прямо в глаза.
— Ну и что дальше было? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Кровь прилила к лицу: — Как это он снял? Он что, знал заранее, что и где произойдет?
— Точно знал, — жёстко сказала Мотя. — Послали его туда, кто-то влиятельный, кто знал заранее про стрелку, знал, что тебя убивать будут. Только вот не понять мне было, зачем им это на видео понадобилось? Видно, что-то задумали, козыри в рукаве держали до поры. Егоров отснял всё, спрятался в развалинах и сидел тихо, как мышь, ждал, пока всё закончится.
В голове у меня всё смешалось. Картинки замелькали одна за другой — и вдруг мелькнула мысль: может, этот материал как раз блогер и нарыл? А после его и грохнули?
За привет из девяностых.
— А дальше? Что с Егоровым-то стало потом? — спросил я, хотя прекрасно представлял, чем история закончилась.
— А что с ним стало… — старуха пожала плечами и горько усмехнулась. — Как это бывает, так и было. Дело у меня тогда внезапно забрали, другому судье передали. Егорову влепили по полной, четыре года в колонии общего режима. Прожил он там совсем недолго, сам знаешь.
Грач тихо кивнул, вставил:
— Туберкулёз… умер от тубика, да?
— Ну-ну, от тубика, конечно, — хмыкнула Мотя, криво усмехнувшись. — Версия удобная была для всех, чего уж.
— А почему ты тогда никому не сказала про эту кассету? — осторожно спросил я.
Она снова замолчала, чуть нахмурилась, поджала губы и вдруг глухо ответила:
