Я и слова не успел сказать, как Грач уже открыл люк и шагнул вниз по шатким ступенькам. Только голова его скрылась под полом, как бабка резко захлопнула крышку, задвинула щеколду и в один миг выхватила из-под своего фартука револьвер.
Ого! Да это тот самый, легендарный наган, о котором ходили байки в девяностых! Говорили, что судья Матюхина, известная как Мотя, не расставалась с ним никогда, даже в суд проносила его тайком.
В девяностые её боялись даже отморозки. Сроки она лепила по верхней планке, условным никто и никогда не отделывался, пожизненных настрогала — будь здоров. И никакие деньги, связи или угрозы не брали эту железную бабу. Её пытались купить, припугнуть, даже и убрать — дохлый номер. Репутация самого честного и жёсткого судьи навечно приклеилась к ней.
Теперь же Мотя стояла напротив, и глаза сверкали сталью — так же, как тогда, в прокуренном судебном зале:
— Попался, голубчик! Я все видела. Как вы в лесу мертвецов закапывали.
И голос её был теперь совсем другим — не менял громкости и интонаций, гуляя то туда, то сюда, звучал чётко, будто сам по себе приговор. Я осторожно поднял руки перед собой, стараясь не делать лишних движений:
— Не дури, Мотя… мертвецы заслужили. А я — свой… Это я….
Она вздрогнула, словно её ударило током:
— Откуда ты знаешь, как меня называли раньше? Откуда прозвище это вспомнил? Да не можешь ты помнить. Лет двадцать уже никто не называл меня Мотей…
— Было дело… В прошлой жизни, — спокойно проговорил я.
— Кто ты такой, чтоб это помнить? Ты ж сопляк ещё. Не можешь ты меня знать! — в глазах ее зажглась смесь недоумения и гнева.
— Я тоже из органов, вообще-то, — осторожно сказал я, отступая чуть назад.
Она резко мотнула головой, глаза сузились в щёлочки, но наган в её руке даже не дрогнул:
— Врёшь! Стоять на месте! Руки сцепил за головой, живо!
Я подчёркнуто медленно заложил руки за затылок, устало хмыкнул:
— Тогда сама и доставай моё удостоверение, если не веришь.
Она секунду помолчала, потом махнула револьвером:
— Поворачивайся спиной! Только дёрнись — сразу выстрелю.
Я повернулся, почувствовал холод ствола между лопаток. Бабка осторожно приблизилась, упёрла наган мне в спину и правой рукой нырнула в карман. Вынула корочки и медленно отступила, часто дыша.
Что же ее так напрягло? Или всё-таки утомили пенсионерку лесные вояжи? Нет, не может быть.
Оказалось, что удостоверение она достала не моё нынешнее, а старое, простреленное, окровавленное, с моей прошлой фамилией и лицом давно покойного человека.
Матюхина раскрыла его, уставилась внутрь и вдруг охнула так, будто увидела мертвеца, восставшего из могилы. Я медленно повернулся к ней лицом.
— Лютый?.. — прошептала она едва слышно, а глаза её расширились от удивления и страха. — Дьявол меня забери! — Я ведь знала… Я всё знала, всё видела… — голос её дрогнул, сорвался, но она тут же взяла себя в руки и продолжила уже громче, отчётливее: — Небесная колесница… сегодня должна была тебя привести. И вот ты пришёл.
Она медленно подняла голову вверх, точно в потолок, но смотрела куда-то выше, будто сквозь крышу, сквозь серое небо, прямо в глубину космоса, и голос её теперь звучал совсем, уверенно, хотя и чуть надломленно:
— Звёзды-то не врали. Я голоса слушала, давно уже слушала… Чуяла, что сегодня посланник появится. И вот… ты стоишь передо мной, здесь, живой…
В глазах старухи вспыхнул фанатичный огонек. Во взгляде отразилась смесь безумия, тревоги и какой-то отчаянной веры в чудо.
Я понял, что она не притворялась — её снова накрыло. Но сейчас это даже к лучшему.
— Да, Мотя, — сказал я ровно и тихо, будто произносил заклинание. — Это я. Пришёл за душами моих врагов.
Она резко выдохнула, словно сбрасывая с себя напряжение и страх, и неожиданно покорно сунула револьвер обратно под фартук, бережно вложила мне обратно в руку удостоверение — не как документ и вообще не как вещь, а как священную реликвию, которую случайно потревожила.
— А что ж ты сразу-то не сказал? Я ведь столько лет ждала тебя, Максим… — тихо проговорила она, глядя на меня с почти материнской жалостью.
Из-под люка раздался возмущённый голос Грача:
— Вы там вообще что, мать вашу? Выпускайте уже, хватит издеваться!
Она спохватилась, подскочила к люку, торопливо откинула крышку, причем сделала это с лёгкостью. Грач, наконец, вылез из подпола, отряхивая штаны и непонимающе переводя взгляд с меня на старуху. Я коротко, шепотом объяснил ему, кто такая эта странная бабка и почему она заперла его.
Грач внимательно слушал, кивал, и в конце, склонившись ко мне, негромко прошептал:
— Всё понял. Легенда девяностых, говоришь… Но, по-моему, у этой легенды уже совсем крыша съехала, не?
Я покосился на него и тихо хмыкнул в ответ:
— Ты бы на себя посмотрел, если бы столько лет в суде проработал на особо тяжких, убийствах и изнасилованиях.
