— Привет, Пал Палыч, — улыбнулся я в ответ, шурша пакетом и бахилами, вошёл в палату и уселся на свободную табуретку рядом с кроватью.
Черкасов, кряхтя и морщась от боли, привстал на локте и, поглядев на свою перебинтованную ногу, протянул мне руку. Пожатие у него было крепким.
— Ну, извини, Максим, что не встаю, — с неловкой усмешкой проговорил он. — Сам видишь, почти инвалид.
— Да ладно тебе прибедняться, — хмыкнул я, отмахнувшись. — Мы с тобой ещё на твоей свадьбе отпляшем. Да так, что мало не покажется.
В эту секунду лицо его вдруг словно померкло, улыбка исчезла, а глаза затянуло мимолетной грустью. Он опустил голову, посмотрел на свои руки и тихо, чуть слышно вздохнул:
— Свадьба, говоришь… Эх, Максимка. До свадьбы моей далеко. Я ведь после смерти Маринки так и не женился снова.
Я это прекрасно знал. Но сейчас сделал вид, будто услышал об этом впервые. Даже слегка удивлённо вскинул брови, изображая невинное любопытство, и осторожно спросил:
— Маринка? А кто это?
Конечно, я прекрасно помнил и Маринку, и их с Палычем отношения, и тот страшный период — ведь она ушла слишком рано, оставив его одного. Но сейчас нужно было сыграть, дать ему возможность окунуться в прошлое, вспомнить и выговориться. Иногда это помогает, да и контакт между нами окрепнет. Правда, я не думал, что одно упоминание о семейном счастье теперь заденет его настолько.
По выражению его лица было видно, что рана эта в душе до сих пор не зажила, что он так и не смирился с её утратой, не принял эту боль до конца.
Палыч помолчал ещё несколько секунд, словно собираясь с мыслями, затем медленно поднял взгляд и посмотрел на меня внимательно, с глубокой печалью в глазах:
— Маринка… Это жена моя. Любимая моя женщина. Надо говорить — была. Уже давно нет её, а я всё никак… никак смириться не могу.
Голос его дрогнул, и он поспешно отвёл взгляд, словно сам постеснялся своей неожиданной слабости. Я ощутил лёгкий укол вины, будто своими же руками потревожил старую, давно затянувшуюся, но отдающую фантомными болями рану. Но пути назад уже не было, и теперь оставалось лишь выслушать Палыча, дать ему возможность хоть на миг облегчить душу, заговорив о том, что так долго держал в себе. Он вкратце пересказал то, что я и так знал.
Как они жили — и как он остался один.
— Слушай, а у меня ведь для тебя небольшой презент есть, — я намеренно сменил тему, чтобы отвлечь его от грустных воспоминаний.
Вытащил из пакета кулёк с конфетами и положил перед ним на тумбочку. Глаза Палыча сразу заблестели. Он внимательно взглянул на упаковку и расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке.
— Ого! Это же «Буревестник»! — воскликнул он с детским восторгом в голосе. — Это мои любимые, Макс. Ты откуда узнал?
— А я и не знал, — пожал я плечами и улыбнулся в ответ. — Просто купил самые вкусные конфеты, какие только могут быть. Как себе. И мои любимые тоже, если честно.
Палыч хмыкнул и тихо вздохнул, глядя на конфеты с лёгким сожалением:
— Эх, с моим-то сахаром и возрастом пора завязывать с такими радостями. Но знаешь что, Максим? Хер с ним. Один раз живём. Какой смысл жить, если постоянно себя во всём ограничивать, правильно?
— Абсолютно правильно, — согласился я, поддерживая его настроение. — И ещё кое-что тебе припас.
Я полез обратно в пакет и протянул ему тот самый предмет, который мне пришлось специально купить с рук. Это был кубик Рубика — старый, немного потёртый, но вполне исправный, с яркими цветными гранями.
— Вот, держи, разминай пальцы и мозги, — сказал я с улыбкой. — Очень полезная штука для моторики, говорят. И не только моторики. Я тут медицинский паблик читал, пишут, что для реабилитации такая игрушка — лучшее средство. Мелкая моторика пальцев активирует нейроны, улучшает кровообращение мозга, память тренирует, в общем, на ноги быстрее поднимешься. Глядишь, скоро будешь не только по больничным палатам, но и по девчонкам бегать, как в молодости.
Палыч долго смотрел на разноцветный кубик широко открытыми глазами, будто увидел перед собой не простую головоломку, а какую-то реликвию из прошлого. Он явно хотел что-то сказать, но только растерянно мямлил, подбирая слова, не в силах закончить мысль:
— Как… Как ты узнал, Макс? Откуда… Ты…
Но тут же махнул рукой и резко замолчал, смутившись. В его глазах промелькнула тихая, глубокая грусть, какая-то давняя тоска по ушедшему времени, которое ему было дорого, и по людям, которых рядом уже не было.
Он не знал, что я прекрасно помнил ту историю из девяносто пятого года, когда он лежал в больнице после тяжёлого ранения. Я помнил, как Палыч тогда настойчиво просил нас, его соратников и коллег, принести ему именно кубик Рубика. Он прочитал тогда в какой-то газете, кажется в «Спид-Инфо», что кто сможет собрать эту головоломку, у того якобы всю жизнь будет успех у женщин. Мы тогда посмеялись над ним, но кубик всё-таки достали. Только Палыч так и не смог его собрать, сколько ни старался.
Теперь, много лет спустя, я словно давал ему второй шанс. Вторую попытку. Вторую возможность справиться с тем, что ему когда-то не покорилось.
