— Я жизнь прожил, ядрит-ангидрит, — хихикнул он. — В людях разбираюсь. Навострился. Непростой ты, Максик. Непростой.
— Ну, если я такой непростой, может, стоило все же тогда меня ментам сдать?
— Непростой, но хороший. И сдам, а кто ж тогда со мной беленькую кушать будет? — он похлопал ладонью по пакету. — Я же не алкаш, чтобы в одну харю глыкать. Хе-хе.
— Да не пью я, отец, — обманул я.
Не хватало еще и продолжение «банкета» устраивать.
— Да я и сам не пью. Это ж лекарство. Лекарство древнее, народное. Почитай, что предки наши всю жизнь им лечились. Уважать надо и предков, и лекарства. А ты говоришь, не пьёшь… Лукавишь, небось. Тимофея Кузьмича вокруг пальца обвести не так-то просто, сынок.
Я задумался. А дед-то еще тот жук оказался.
— Да самый я простой, — отмахнулся я. — ПТУ, стройка, а теперь на даче перекантовываюсь.
— Ага. Пальчики у тебя, как у пианиста, — заметил он, прищурившись. — Чистые, ухоженные. Лестницу, когда меня вытаскивал, быстро нашёл, даже не спросил, где стоит. Грамотно так обыскал дачку мою, приволок… Я и слова сказать не успел. И самое главное — передачу заднюю в «Москвиче» ты включил в один раз, тоже не спрашивая. А она тут не как на «Ладе» включается.
— Ну, водил я раньше «Москвич»… Вот и всё.
— Простые парни «Москвичей» уже давно не водят, — усмехнулся Кузьмич.
— Ты меня в чем подозреваешь-то, не пойму? — поморщился я.
Меня уже изрядно стал напрягать этот разговор.
— Да мне всё равно, — махнул он рукой. — Главное — ты человек хороший. У нас, знаешь, испокон веку закон что дышло: сегодня ты хороший — завтра преступник. Сегодня преступник — а завтра уже меценат. Я к этому проще отношусь. Главное, чтобы ты Нюрку у меня не отбивал, — хитро прищурился он. — А так, я к тебе с душой.
Мы нагнали по дороге статную женщину с пакетом, она чинно и вальяжно перекатывала объемные ягодицы под легким ситцевым халатом. Хотя вокруг кроме воробьев и старого «Москвича» никого не было. Шла, как будто всю дачную улочку ей в личное пользование выделили.
Кузьмич, едва не высунувшись в окно, засиял:
— О, смотри какая! Прям плывет по дороге… Эй, красавица, а, красавица! Тебя подвезти?
Она обернулась через плечо, хихикнула:
— Подвозилка у тебя старая слишком.
— Старый конь борозды не портит! — выпалил Кузьмич.
— Ну и глубоко не пашет, — парировала она, и мы уже проехали мимо.
— Уф… какая! Ты видел, а? Нет, Макс, ты видел? Эх, где мои пятьдесят годков…
— А сколько тебе сейчас?
— Лучше не спрашивай, — отмахнулся он. — Женщин всё меньше, а дни рождения всё чаще…
Доехали до дома без приключений.
— Я проставляюсь, — заявил Кузьмич, выбираясь из «Москвича», — так сказать, за спасение капелюшечку принять надобно. Возражения, Максим, не принимаются. Можно сказать, день рождения второй у меня сегодня. Вот глупая была бы смерть… сдохнуть в компостной яме. Глупее, Макс, и придумать нельзя.
Я понял, что от Кузьмича не откручусь, да и контакт с соседями лишним не будет. Всё-таки он меня почти раскусил — интересно, как? Сам не понял. «Непростой ты», говорит. Ну и он, похоже, тоже непростой.
— Заходи, падай на диван, — махнул он рукой.
Он подвинул низкий столик на колёсиках, выставил стопки. Достал банку солёных груздей, ловко нарезал, смешал со сметаной, присыпал укропом и лучком. Нарезал колбасу.
— Царская закуска, — облизнулся Кузьмич. — Давай-ка ты наливай. У меня одна рука после падения не работает, а вторая трясётся.
Я разлил.
— Ну, за знакомство, что ли.
Дзинь — чокнулись, выпили.
— Ух, хорошо пошло, — дед занюхал рукавом тельняшки.
Я потянулся к груздям, но хозяин хлопнул меня по руке:
— Отставить, боец! После первой не закусываем, наливаем вторую!
Я разлил по второй.
Кузьмич поднял стопку и торжественно произнес:
— Чтоб у нас всё было, и нам за это ничего не было! А если и было — то только в радость, и чтоб вспоминалось с улыбкой, а не в казенном доме!
Отточенным движением он залил в горло вторую, опустошил залпом, зажевал хрустящим груздем, подмигнул и пробубнил с набитым ртом:
— А главное — чтобы утром помнили, с кем пили, и не стыдно было руку пожать. Хе-хе!
Мы с Кузьмичом сидели, разговаривали о всяком. Он, щурясь от солнышка в окне, крутил самокрутку прямо на столе, ловко отрывая из газеты полоску, насыпая табак, закручивая и подлизывая край.
— На-ка, попробуй, — протянул он. — Фронтовой махорочки.
Самокрутка задымилась.
— Да не курю я.
— Так ты не кури, ты попробуй, — подмигнул он.
Я сделал затяжку и тут же едва не выплюнул лёгкие. Горький, крепкий дым обжёг горло и нос, глаза заслезились.
— Эх, молодо-зелено… — Кузьмич хлопнул меня по спине, а сам хмыкнул. — Ну, наливай еще.
— Так кончилось, — показал я на пустую бутылку.
— Эх… — он откинулся, потер подбородок. — У бабки где-то медицинский спирт был… Пойду, пошукаю.
Он ушёл в соседнюю комнату, а я поднялся, потянулся и прошёлся взглядом по обстановке. Подошёл к окну, за шторой тихо шуршала ветка яблони. И тут взгляд зацепился за небольшую выцветшую фотографию в простой деревянной рамке на стене.
