Двое бойцов схватили меня под руки, ещё двое — за ноги. Легко, будто мешок, закинули в нутро фургона. Туда же затащили и женщин, и громилу-Ворона.
Двери грохнули, захлопнулись. Машина рванула с места, унося нас прочь от бара.
Я, с трудом разлепив глаза, видел только размытые силуэты в темноте салона. Голоса доносились будто сквозь толщу воды: гулкие, низкие, обрывки фраз, ни одного слова толком разобрать. Голова будто с трудом держалась на шее, но сон не приходил, я с ним боролся изо всех сил — только дикая слабость и тягучая темнота по краям сознания.
Я напряг слух и разобрал слова.
— Он не вырубился… — сказал один, хрипловатый, недовольный. — Как это может быть? Дозы хватало и на слона.
— Нужно было увеличить… — отозвался другой, более спокойный, с металлическими нотками. — Сейчас отключится.
Я чувствовал, как меня качает из стороны в сторону, как железо гудит под машиной. Каждое слово отдавалось в голове гулким эхом, словно говорили в пустую бочку.
— Сейчас я сделаю ему инъекцию, — произнёс третий голос. Спокойный, уверенный.
И вдруг… кольнуло внутри. «Почему голос мне кажется знакомым?» — мелькнула мысль, последняя ясная искра сознания.
Я пытался ухватиться за неё, дотянуться, но куда там — туман в голове неумолимо сгущался.
Нельзя было уже ни додумать, ни понять. Мгновенный провал. Как будто выключили свет.
Щёлк! И пустота…
Я слышал шум — ритмичный и гулкий, будто вертолётные винты рубили воздух где-то надо мной. Потом металлический лязг, какие-то глухие удары, словно по рельсам били ломом. Слышал голоса. Старался открыть глаза, но веки не слушались. Словно оказался в тягучем, тяжёлом сне, когда понимаешь, что надо проснуться, а тело не подчиняется.
Даже когда меня поднимали, я ощутил, как схватили за руки, за ноги и понесли. Потом бросили на носилки с жёстким каркасом и провисшей тканью. Хребтом сразу прочувствовал каждую жёсткую перекладину снизу.
Странное было ощущение: если меня накачали седативным, я должен был бы быть в отрубе. Но, несмотря на невероятную тяжесть, словно я лежал на дне морском, сознание не уходило окончательно. Оно выхватывало то запах, то звук, то обрывки чужих фраз.
«Значит, организм после тех двух инъекций в клетке Ландера стал другим», — мелькнуло в голове. Видно, что-то во мне изменилось.
Я всё лежал, и вот сознание вернулось полностью. Под лопатками чувствовался жёсткий настил, словно я лежал на полу камеры или на старых тюремных нарах, без матраса. Запахи били в нос. Пот, кислый страх, немытые тела. Сырость. Всё это до боли напоминало камеры ИВС девяностых, когда на условия содержания никто не смотрел. Вонючие конуры, куда загоняли десятками.
Я собрал остатки сил и ещё раз попробовал открыть глаза. На этот раз получилось.
— А! Очнулся, — проскрипел сверху старческий голос. — Гляньте, люди добрые, молодой проснулся, наконец. Я уж думал, копыта откинет, прости господи.
Надо мной склонилось лицо — щетинистое, в морщинах, с огромным носом в красных прожилках. Глаза блеклые, но добрые. Дед в морщинах, будто трещинах времени. Натуральный такой, из тех, что по деревням на завалинках сидят.
Я приподнялся на локте, отрывая спину от жёсткой доски, и почувствовал, что лежу на дощатом настиле, напоминающем нары.
Осмотрелся. Длинный серый барак, стены из толстых потемневших брёвен, окна мутные, стекло покрыто грязью и паутиной, а поверх всего — ржавая решётка. Полумрак. Воздух тяжёлый.
Вокруг толпились люди, немало — человек десять или около того. Сгрудились, ждали, когда я очнусь.
— Максим! — вскрикнула Оля, проталкиваясь через плечи и локти, даже отодвинула старика, который стоял ближе всех. Она присела рядом, положила ладонь мне на лоб. — Как ты себя чувствуешь? Ты дольше всех был в отключке.
— Чтоб он вообще сдох! — раздалось сбоку.
Голос знакомый и злой. Это был Ворон. Он стоял чуть поодаль, с перекошенной от злости физиономией, прижимая к себе свою блондинку Лизу.
— Это из-за него мы сюда попали! — шипел он, ткнув в мою сторону пальцем.
— Цыц, лысый! — воскликнул старик с носом-картошкой, подняв руку. — Попали мы все, потому что нас захватили, Ирод так захотел, нехристь! Все мы из разных уголков, одному чёрту известно, почему именно мы очутились в этой тюрьме посреди тайги!
Оля тем временем протянула мне ковшик. Старый эмалированный ковшик, посеревший, с исцарапанной поверхностью и сколом на боку.
— Попей, Макс. Тебе больше всех нужно. Похоже, тебе вкололи дозу больше, чем всем остальным. Ты был самый крепкий, вот они и нагрузили тебя по полной.
— Они? — прохрипел я, сделав глоток и чувствуя вкус ржавой воды. — Кто они?
Старик прокашлялся в кулак.
— Меня зовут Ефим, — сказал он. — А ты, значит, Максимка у нас. Если бы мы знали, кто «они»… У всех история одна. Выстрел из хитрого ружья — бац, и вырубаешься. Как скотину отстреливали. Кого на улице ночью поймали, кого из дому выволокли.
Он перевёл дыхание, глаза его блеснули.
— Меня вот в посёлке прихватили, когда я от Зинки ночью возвращался. Только и понял, что щёлкнуло рядом, и всё… темнота. А для чего мы здесь — никто не знает.
