Ее лицо пылало от гнева, однако тратить время на споры Илайн не стала, видя решимость Риза. Усевшись на пол, она сняла ботинок, вытащила из браслета последний пузырек с вязкой бурой жижей и зубами откупорила его, после чего выплюнула крышку. В ее действиях было столько же небрежности, сколько кошачьей грации и достоинства.
Он мог бы наблюдать за ней и дальше, если бы не проблемы в управлении. Удерживать безлюдя в воздухе становилось все труднее. Ветер норовил унести его в сторону, балласт тянул вниз. Ризу казалось, что Илайн писала свое сообщение слишком долго, хотя на мыске обуви поместилось лишь одно слово:
Как только Илайн сбросила послание, Риз переключил тумблеры, и Пернатый дом, набрав высоту, устремился на запад.
С осознанием того, что теперь безлюдь в безопасности, Риз устало закрыл глаза. Спокойствия ему хватило на несколько жалких секунд, после чего он вновь сосредоточился на полете. Какое-то время они молчали, пытаясь свыкнуться с мыслью, что произошло. Риз больше не мог вынести этой недосказанности, в которой ему мерещилось осуждение, и признался:
– Я должен спасти, что осталось. Пернатый дом нужен мне, чтобы вернуться в Делмар.
– Не объясняй, – прервала его Илайн с мягкой улыбкой, мелькнувшей и тут же погасшей за напускной серьезностью. – Я все равно последую за тобой.
Он решил, что ослышался, потом – что не справился с управлением и, разбившись о землю, доживает последние минуты в агоническом бреду. Осторожно прикоснувшись к руке Илайн, он убедился в реальности происходящего. Пальцы скользнули к запястью, поймали учащенный пульс и, обойдя свежие ссадины, загрубевшие царапины и шелушащиеся пятнышки от химикатов, с которыми она работала, спустились ниже, к костяшкам, где кожа была нежной и бархатистой, как крылья бабочки. С губ Илайн сорвался тихий вздох, и Риз заметил, что от темно-бордовой помады остался только контур, похожий на след от вишневого сока.
– Я последую за тобой и прослежу, чтобы ты не убился.
Она высвободила руку и снова стала собой: резкой, волевой и свободной Илайн – диким безлюдем, который невозможно ни постичь, ни укротить.
Совет лютенов начался с того, что собравшиеся почтили погибших собратьев молчанием, пронизанным страхом за собственные жизни. Жернова противостояния между безлюдями и Общиной безжалостно перемалывали лютенов как зерна, и никто не знал, чье имя прозвучит следующим. Зуби, Лохматый, Сид…
Дом без окон был мрачен и в прежние времена, а теперь будто превратился в склеп. От каменных стен веяло ледяным холодом, воздух пах сыростью и раскаленным воском. Горящие свечи не давали ни света, ни тепла. Дрожащее в канделябрах пламя отражалось на лицах, превращая их в страшные маски: черные пятна теней, нахмуренные брови и сжатые губы, напоминающие тугие швы. Все как один они стали похожи на лютину Твиллу – угрюмую, облаченную в черное. Сегодня она набросила на плечи бархатную шаль с бахромой из стеклянных бусин, в которой легко узнавался отрез портьеры.
Лютины часто шили одежду из домашних материй: в ход шли простыни, покрывала, коврики и прочее – кто чем располагал. Они наряжались в перекроенные под платья шторы, украшенные тюлевым кружевом, льняные юбки с масляными пятнами, въевшимися в ткань, когда та служила кухонной занавеской, хлопковые рубахи из пожелтевших от времени простыней или гобеленовые жилеты, пыльные и выцветшие на солнце.
Дарт привык к подобному и уже ничему не удивлялся, но в минуту скорбного молчания блуждал взглядом по сгрудившейся толпе лютенов и лютин, цепляясь за детали их гардероба. Он искал способ отвлечься, чтобы не думать о погибших. Чем была для них смерть: печальным итогом или освобождением? Он видел на лицах собравшихся печать страха, усталости и растерянности; слышал горестные вздохи Гонза, истеричные всхлипы Этны и тихую молитву Бильяны. И как бы он ни пытался держать себя в руках, тяжелые мысли довлели над ним. За короткий срок они потеряли восьмерых собратьев. Словно выкошенное поле кукурузы, их ряды скудели с началом жатвы.
Дарт отвлекся. Напряженная тишина раскололась от шороха голосов. Лютены призывали Гонза произнести вступительную речь перед советом, как он делал уже сотни раз. Его подгоняли словом, толкали в спину.
Он послушно проковылял в центр комнаты. Его сиплый кашель, как увертюра перед основным действом, предварял рассказ о лютене и лютине, полюбивших друг друга. Предателей, дерзнувших нарушить правило Протокола, ждала виселица, но рассудитель счел такое наказание недостаточно суровым. К смерти приговорили лишь девушку, а Гонза сделали живым свидетельством того, что ждет изменников.
