Кельи в толще скал под Дернойским храмом были маленькие и холодные. Здесь никогда не жгли камины, ибо таковых в подземельях отродясь не бывало, здесь не согревались даже жаровнями с угольями. В каменных пещерках всегда было одинаково холодно: в лютую стужу, когда снаружи колючий ветер покрывал ваше лицо коркой изо льда, холод кельи вам казался спасительным теплом, в изнурительную жару, нередкую в этих пустынных гористых местах, манящая прохлада дарила отдохновение и неожиданно добавляла рвения в бесконечных молитвах.
Я никому не жаловалась на холод, хотя о горячих, пышущих жаром угольях или даже о крохотном костерке, зазывно манящем путника в ночи, не думать не могла. "Привыкнешь", легкомысленно обещала молодая, крепко сбитая, краснощекая жрица Гаргафиона, когда я зябко потирала руки и плотнее укутывалась в грубую шерсть балахона, "поначалу всем холодно". Глядя на нее, мне трудно было поверить в то, что сама жрица когда-нибудь мерзла. Ее пышное тело, казалось, само излучало жар и энергию, чего от меня, худощавой и бледной, ждать было бесполезно.
Скромная одежда, положенная мне как послушнице Дернойского храма, от холода укрывала плохо, а все мои прежние одежды и даже любые другие вещи у меня забрали. Я не могла не согласиться с этим: пусть я и не стала настоящей послушницей, но полностью соответствовать облику небогатой скромной девушки, отправленной обеспокоенными родственниками в далекий горный храм, пока не придет ее время выйти замуж, я должна была.
И все-таки новый образ приживался ко мне плохо. Я не чуралась остальных девушек-послушниц, выполняла все положенные мне обязанности и ритуалы, была необыкновенно тиха, скромна и послушна... И все-таки оставалась в стороне. Может, так относились ко всем новичкам, может, дело было в том, что меня совсем не привлекал наивный щебет девиц, озабоченных лишь излишней суровостью жрицы-настоятельницы Туаппы и одной из жриц-воспитательниц Перцитоны или тем, смогут ли они выйти замуж, когда закончится эта проклятая война, ибо останутся ли в живых те, кто назначены им в мужья? Если кого-то удивляло, что я до сих ни с кем не обручена, я не считала нужным объяснять причины этого; если кто-то пытался указать мне на то, что дерзить Туаппе - самое последнее дело, ибо настоятельница найдет повод в ответ унизить тебя, я просто отходила в сторону. Все мои мысли занимал вопрос, долго ли продлится мое заточение здесь и не свихнусь ли я за это время от бездействия и тревоги, а потому я мало обращала внимания на то, чем живут другие. Более откровенно и открыто я могла говорить только с Дирсеной, послушницей, приставленной ко мне в качестве то ли служанки, то ли наперстницы. Ее служба была мне ни к чему - на людях девушке велено было не выказывать мне тех знаков почтения, которые положены мне как высокородной особе, дабы не раскрывать мое инкогнито, а оставаясь вдвоем в маленькой келье и прижимаясь друг к другу в попытке сохранить тепло, мы мало отличались в том, кто кому служит. Дирсена оказалась славной девушкой. Она была из бедного рода, к тому же теперь полностью разоренного ренейдами, у нее не было богатых покровителей и она была не слишком красива, а потому надеяться на то, что для нее отыщется богатый жених, она не могла. Девушка была в теле, но не пышной, скорее коренастой, и невысокой. Длинные ее косы были цвета то ли пшеничного, то ли светло-русого. Веснушки на щеках. Округлое лицо. Прямой нос и слишком большой рот - пухлые розовые губы были всегда чуть полуоткрыты, что придавало девушке вид слегка глуповатый, но откровенной дурочкой она не была.
К чести Дирсены, она никогда не жаловалась на судьбу и была счастлива тем, что может служить Создателю. Храм был ее домом уже три года, она вжилась в него и готовилась стать полновесной жрицей, поскольку вряд ли ее разоренная семья в ближайшее время сможет найти ей мужа. Ее служба мне была последним испытанием перед посвящением, и службой, надо сказать, непростой. Преданность Дирсены Храму и лично настоятельнице Туаппе, которую девушка едва не боготворила, не знала границ, а я, увы, особой почтительностью к сварливой жрице не отличалась. Об этом мы много и долго спорили длинными вечерними часами, когда все молитвенные службы и послушания были окончены, а привычный промозглый холод не давал уснуть. Мы заворачивались в свои куцые шерстяные одеяла, придвигались поближе друг к другу и разговаривали, пока долгожданное тепло не тяжелило веки и не окунало в сон.
- О, моя госпожа, ты так несправедлива, так не справедлива, - едва не плакала Дирсена, - настоятельница Туаппа не надменная, а погруженная в молитвы, не придирчива, а сурова. Если не поддерживать порядок твердой рукой, он превратится в хаос.
- Ты говоришь чужими словами, - сердилась я.
- Но это правда! Она трудится во славу Создателя и денно, и нощно, а мы должны брать с нее пример. Мы должны слушаться ее во всем, ибо в этом воля Создателя.
- А если она прикажет тебе броситься со стен вниз, на камни?
- Значит, я должна послужить Храму именно так. Что в этом странного?
