Свиридов предложил забрать раненых с собой. Они уже начали примериваться, как их поудобнее разместить, но вмешался Бельчик и сказал, что днем в закрытом кузове настоящая парилка, вентиляции никакой. Тут не то что у раненых, но и у здоровых тепловой удар может быть. Почесав затылок, Холудяк с ним согласился. Одного тяжелораненого артиллериста с забинтованным животом усадили в кабину, остальных старший лейтенант забрал с собой.
Бельчик устроился, удобно подложив под бок шинель и вытянув ноги. Свиридов, сидевший напротив него, молчал, и это было хорошо, потому что сержант чувствовал себя при начальстве не в своей тарелке. Стеснялся, наверное. Да и о чем говорить, если у Бельчика за спиной всего полтора класса, а железную дорогу он в первый раз увидел, когда в армию везли.
Вырос Ванюшка Бельчик в самой разбедняцкой семье. У отца с матерью семеро по лавкам, из них — пять девок. Отец за голову не успевал хвататься — всю жизнь на приданое работать не переработать. Только какое уж тут приданое, когда едва-едва с картошки на хлеб перебивались, а после рождества хлебушек пополам с лебедой. Две зимы дали Ванюшке в школу побегать. Потом решили: хватит попусту чуни бить — и определили помощником к общинному пастуху Евдокиму Станчику. С тем и кончилось недолгое детство его. Года через четыре перевели Бельчика в полеводческую бригаду, потом конюхом работал, и так до самого призыва на действительную.
В армии Бельчику понравилось. А чего не понравится? Каждый день щи мясные, чай сладкий, одежка добротная. Если насчет дисциплины и строгостей всяких — это для лодырей и разгильдяев страшно. Бельчику приказания не в тягость. Есть! И пошел выполнять. Он ко всякой работе привык, потому так легко служилось ему. Сержанта присвоили — на малую грамотность не посмотрели. По городу шагает, каблуки цок-цок! Сапоги яловые начищены, как зеркало, ремень кожаный, на все дырочки застегнут, на груди два эмалевых значка: один за отличную стрельбу, другой — за образцовую службу.
Этой весной познакомился с хорошей девушкой. Каждое воскресенье встречались. К свадьбе дело подходило. У Таниных родителей домик на окраине имеется. Обещали молодым комнату выделить. Он матери о невесте уже написал. Хоть и скучал по родным краям, но решил после демобилизации в городе остаться. На сверхсрочную. Конечно, заключенных стеречь не совсем то, о чем он вначале мечтал, но служба тоже важная. Кому-то и возле них быть надо.
Бельчик завозился, вздохнул, покосился на Свиридова. Какая уж тут женитьба! Дрянные дела на фронте. Отступают наши. Вся Белоруссия уже под немцем. В Приозерск не сегодня-завтра фашисты войдут. А там Таня осталась. Мать с отцом у нее старые, эвакуироваться не хотят. У лейтенанта тоже родные в городе остались. Неплохой он мужик. Простой. Мог ведь с Воробьевым всю ночь заставить дежурить. Однако на троих караул поделил. Значит, есть совесть у человека.
У родничка, обнесенного обомшелым дубовым срубом, остановились, вынесли на траву раненого бойца. Мутью подернулись глаза, и разливалась по лицу, шее, рукам нехорошая желтизна. Андрей потрогал у него лоб, покрытый бисеринками пота, спросил, хочет ли он есть, но, заглянув в глаза, вздохнул и оставил артиллериста в покое.
— Сильно трясет? — спросил Воробьев.
— Все кишки повытрясывало, — сказал Андрей. — Ты б поосторожнее, не дрова везешь.
— Я и так осторожнее. Э-эх, так бы и придавил сейчас на травке часочка два-три.
Сыто жмурясь, Воробьев начал потягиваться и зевать. Ему было хорошо, хотелось, чтобы Свиридов или Бельчик спросили, почему он не выспался, и он бы ответил, что разве с такой, как Надежда, уснешь? Огонь баба! Если б не война, каждую субботу бы к ней ездил — подумаешь, полсотни верст. Но ни Свиридов ни Бельчик ни о чем не спрашивали.
В это время Андрей посмотрел на часы и крикнул Бельчику, чтобы тот сажал в машину Хижняка и Чеснокова. Арестованных выводили по нужде парами — эти двое были последними. Артиллериста снова усадили в кабину. Свиридов полез в кузов к Бельчику, и Николай Воробьев так и не успел дорассказать свою историю. Потому что жизни ему было отпущено всего-навсего полчаса.
Двухмоторный бомбардировщик «хейнкель-111», вывернувшись из-за леса, несся навстречу им над самой дорогой.
— Влипли, мать его так! — выругался Воробьев, чувствуя, как екает и сжимается внутри, а собственное тело, прикрытое лишь гимнастеркой да хлипкой кабинной фанерой, становится до жути беззащитным.
Самолет почему-то не стал сбрасывать бомбы и, блеснув серебристым рыбьим брюхом, с ревом пронесся над «воронком».