«Может, отбомбился и пустой возвращается?» — подумал Воробьев, выжимая до упора педаль газа. Там, за близким краешком скошенного ржаного поля, клином выдавался густой темно-синий ельник. Туда он гнал машину. А позади, руша шаткую надежду на спасение, нарастал гул настигающего их бомбардировщика. Раненый артиллерист с трудом повернул голову и зашевелил губами, о чем-то спрашивая Воробьева. А у того промелькнула и тут же погасла мысль, что надо остановиться и выскочить из машины, и ребята успеют выпрыгнуть, а раненому все равно не выжить...
Мельком взглянув на артиллериста, он с трудом разлепил судорожно сжатые губы: «Прорвемся!» Еще яростнее надавил на газ и больше сказать ничего не успел от обиды и отчаяния, что сейчас его, Кольку Воробьева, будут в упор расстреливать и забрасывать бомбами, такого молодого, веселого, которого все любят: мать, друзья, женщины...
Бомба взорвалась шагах в сорока от машины, чуть левее дороги. В ничтожно короткие мгновения между воем приближающейся к земле авиабомбы и взрывом, вбившим его изрешеченное железом тело в спинку кабины, Воробьев успел затормозить и сбросить газ. Машина закашляла глохнущим мотором и завалилась в кювет. Разбившееся заднее стекло осыпало копошащихся на дне кузова людей. Андрей закрыл ладонью слезящиеся глаза, кое-как отыскал дверную ручку и вывалился наружу. Грудь, горло забило вонючей тротиловой гарью.
«Хейнкель» не стал дожидаться, когда осядет в неподвижном воздухе клубящаяся завеса, снова пошел в пике и, дав наугад длинную очередь, стал набирать высоту.
— Колька? Ты где? — позвал Свиридов, пробираясь к кабине. — Ты живой?
Рванул к себе дверцу кабины. Шофер беззащитно сполз к нему на руки. Свиридов с трудом вытащил из кабины обмякшее тело, стараясь не смотреть на то, что недавно было ухмыляющимся лицом Воробьева. Подошел Бельчик.
— Артиллериста тоже убило.
— Пойди выпусти их, — хмуро сказал Андрей, кивнув на металлический кузов «воронка», сотрясавшийся от глухих ударов. Языки неяркого чадящего пламени облизывали капот, из пробитого радиатора вытекала струйка парящей воды.
Семеро, галдя и отталкивая друг друга, выбрались из машины, тесной кучкой столпились вокруг Свиридова. Беспокойно задирая головы, они смотрели в небо, ожидая, не появится ли еще самолет. Потом помогли отнести под деревья тела убитых.
Андрей достал из зажимов, рядом с сиденьем водителя, карабин. Разбитое цевьё топорщилось желтой щепой, ствол возле прицельной планки сплющился и лопнул. Он повертел оружие и молча швырнул в кабину, куда пробивалось пламя из горящего мотора. Бельчик, кряхтя, выволакивал из задней двери большой деревянный ящик с документами.
— Брось! — сказал Свиридов и, видя, что сержант его не понимает, повторил: — Оставь! Не надо вытаскивать!
В кузове гулко пыхнула запасная канистра с бензином, занялись ящики с документами. Пусть горят, черт с ними, не на себе ж их нести! Да и немного стоят они сейчас, эти входящие-исходящие, когда немец чуть не под Москву вырвался, а у него на шее такая команда.
Воробьева и артиллериста похоронили вместе в неглубокой наспех вырытой яме. На холмик положили обгорелое рулевое колесо, мол, шофер здесь лежит. Написать фамилии было не на чем.
— Если бы выпрыгнул да в кювет уполз, может, и спасся бы, — проговорил, кивая на могилу, Никита Болдырев.
Он обращался к Свиридову, но отозвался Хижняк:
— В лес машину гнал, там укрыться хотел.
— Лихой парняга, — сказал Чесноков. — И среди ментов смелые попадаются.
— Что будем делать, товарищ лейтенант? — спросил Бельчик. — Куда двинемся?
Этого Андрей пока не знал. Ну и положеньице — во сне не привидится. Один Рогозин чего стоит — пять судимостей. Третий месяц находится под следствием по делу о нападении на сторожа хлебоприемного пункта и краже со взломом. Сторожа ударил чем-то тяжелым по голове, и спустя два дня он умер в больнице, не приходя в сознание. Грабителей было трое, но Рогозин про сообщников упорно умалчивал, всячески отрицая предъявленные обвинения, видимо, надеясь, что война внесет в расследование свои поправки.
Чеснокову Григорию по кличке Бурый лет тридцать пять, хотя выглядит он гораздо старше. Грузный, с начинающейся проплешиной, широкими вислыми плечами, Бурый сидит, привалившись к березовому стволу, дремотно помаргивая. Судимостей у него не меньше, чем у Рогозина. Последняя — за кражи из складов и магазинов, за что получил он десять лет строгого режима. Дружков его по последним делам отправили искупать вину на фронт. Чеснокову судья не поверил. Слишком много темного и грязного было у Бурого за спиной. Он воровал всю жизнь, сколько себя помнил, и ни одного дня не работал. Попадался, отсиживал очередной срок и снова начинал сначала. Другого существования для себя Бурый не представлял.