Рогозин и Чесноков были воры в законе, которых уважала и безоговорочно слушалась вся остальная братия. Если заключенные на что-то решатся, заводилами будут Бурый и Рогозин. Гусев, конечно, их сразу поддержит. Он тоже изо всех сил лезет в блатные. Витьке Гусеву двадцать лет, но выглядит он моложе — тщедушный, невысокого роста, с узкой куриной грудью и облупившимися от загара розовыми оттопыренными ушами. В тюрьме он успел побывать дважды. С последней отсидки бежал и исколесил несколько областей, совершив полдесятка краж. Когда началась война, Гусь завалился пьяным в военкомат и стал требовать, чтобы послали в летную школу. В военкомате его и задержали. Следствие еще не было закончено, но срок Гусю грозил немалый.
Остальные четверо были попроще, но кто знает, на что способны в такой ситуации.
Хижняк Василий — самый старший из всех. Усталое, неподвижно застывшее лицо изрезано глубокими морщинами. Обвинение висит над ним серьезное — во вредительстве. Хижняк долгое время работал электриком, на хлебозаводе. В один из первых дней войны там произошел пожар от короткого замыкания. Виной всему скорей всего были допотопное электрооборудование да латаная-перелатаная изоляция, но в дело вмешалось НКВД. Кому-то Хижняк показался фигурой подозрительной, с неясностями в анкете, и мытарили его уже два месяца, пытаясь выяснить, по чьей указке собирался он сжечь завод. Знал Свиридов, что больших хлопот этот спокойный рассудительный мужик, твердо веривший в справедливость Советской власти, не доставит. Знал он, что будут смирно вести себя братья Болдыревы, осужденные за кражи железнодорожных грузов, и что предупредительно-послушным будет бухгалтер Коробков, получивший двенадцать лет за крупные хищения, надеющийся скостить срок примерным поведением.
Андрей многое бы дал, если бы кто решил за него, как поступить. До пункта назначения оставалось почти двести километров. До Приозерска — шестьдесят. Но там уже шли бои — было не до Свиридова с его пестрой компанией. Надеяться на какой-либо транспорт не приходилось — он слишком хорошо представлял себе сумятицу, творящуюся на дорогах, забитых беженцами и отступающими войсками. Вести их вдвоем двести километров представлялось ему делом совсем безнадежным. После долгого колебания он решил возвращаться в Приозерск, хотя так до конца и не убедил себя, что это самый правильный выход.
Андрей построил подопечных, объявил свое решение, произнес несколько дежурных фраз о том, что время военное, трудное и с теми, кто этого не понимает, шутить не собирается. Выходило неубедительно, даже испуганно. Чесноков, слушая Свиридова, ухмылялся, толкал локтем Рогозина, что-то шептал тому на ухо.
— Жрать когда? — закричал Гусь. — Нет такого закона, чтобы арестованных целые сутки голодом морили! — И засмеялся, и уже тише добавил: — Машину давай, мы пешком не обучены.
Бельчик, сгорбившись, взял винтовку наперевес. Чесноков дурковато завизжал, резко поднял руку. Конвоир отшатнулся. Тот так же резко опустил ее, поскреб в затылке.
— Во начальник пугливый попался!
Рогозин смеялся, закидывая голову назад. И было в его излишне шумном, с заметным усилием смехе ожидание: что дальше? Андрей молчал. Рогозин смеяться перестал. Позади неуверенно хохотнул Гусь и тоже замолк. Было слышно, как шмыгнул носом в наступившей тишине младший Болдырев.
Свиридов оглядел Рогозина, потом Чеснокова. Какое-то новое выражение, появившееся во взгляде лейтенанта, заставило Рогозина беспокойно покоситься на остальных. Никто уже не улыбался.
По-летнему жарким был первый осенний день. Полуденное высокое солнце висело в знойном мутно-голубом, без единого облачка мареве. Печной сухостью веяло от прокаленного потрескавшегося суглинка проселочной дороги. В сонном оцепенении неподвижно стояли березы по обеим сторонам. Потерявшие изумрудную свежесть листья никли в безветрии горячего полдня. Нестерпимо хотелось пить. Андрей осторожно пошевелил во рту сухим, обдирающим нёбо языком, перевесил на другое плечо автомат. Вороненый металл нагрелся и обжигал руки.
Проселок был по-прежнему пуст. Армия отходила южнее, по грейдеру. Оттуда изредка доносились приглушенные ухающие раскаты взрывов, треск пулеметных очередей. Часа через два их догнала полуторка, набитая снарядными ящиками. Свиридов попытался остановить машину, но шофер, не замедляя хода, вильнул в сторону и промчался мимо. Андрей долго провожал взглядом окутанный пылью задний борт полуторки с оторванной доской у левого края. Под самую завязку снарядами нагрузился. И гонит как бешеный. Видно, невеселые дела впереди творятся. Может, не надо им туда идти? Железная дорога наверняка не действует — станцию бомбили весь август, а машину кто сейчас даст? Но, с другой стороны, есть хоть какой-то шанс довести их до места и снова изолировать. А довести надо обязательно. Не хватало еще, чтобы в тяжелое это время шлялись по тылам люди вроде Бурого и Рогозина. Оружие сейчас нетрудно найти — в момент банду собьют.