Жизнь в Латвии была суровой, как и во всем СССР. Денежная реформа 1947-го обнулила большую часть накоплений[242]. “Добровольное” приобретение государственных облигаций на практике являлось дополнительным 10-процентным налогом. Голод 1946–1947 годов в Молдавии и на Украине отразился и на Прибалтике – в Латвии требовали превышения норм по заготовке зерна. При этом сталинский Советский Союз экспортировал зерно в том числе в Финляндию и Францию[243].
Советские власти в 1946-м ввели латышей в заблуждение сельскохозяйственными планами, точно так же как Вышинский в 1940-м. Они говорили о кооперативах, хотя решение о коллективизации, то есть образовании колхозов, было уже принято. Колхозная форма собственности со строгими ограничениями напоминала о крепостном праве[244]. В 1930-х горько шутили, что аббревиатура ВКП(б) – Всероссийская Коммунистическая партия большевиков – на самом деле расшифровывается как Второе крепостное право большевиков. Прибалтийские крестьяне, загнанные в колхозы, все-таки получали внутренние паспорта, то есть большую свободу передвижения, чем на остальной территории СССР.
Вторая крупная волна депортаций, операция Министерства госбезопасности “Прибой”, была проведена одновременно и без предупреждения во всех советских прибалтийских республиках. В Западную и Восточную Сибирь сослали в общей сложности 42 тысячи латышских “кулаков, бандитов и националистов”[245].
Депортации преследовали сразу две цели – упрочение насильственной коллективизации и борьбу с “лесными братьями” (вооруженными национально-освободительными отрядами, в 1945-1950-х годах опиравшимися на сельских жителей). Борьба с “лесными братьями” продолжилась в Литве и Эстонии. Заметное сопротивление советской власти было оказано и на Западной Украине[246].
В освобожденной Риге Маша и Йозеф легко нашли работу, легко интегрировались в просыпающиеся знакомые рижские музыкальные круги и пользовались особыми правами, положенными в Советском Союзе людям искусства.
По окончании войны, в 1945-м, при Латвийской консерватории была основана школа имени Эмиля Дарзиня, ставшая базовым учебным заведением в области музыкального искусства Латвии. Школьная летопись за 2005 год упоминает, что Йозеф Юнгман работал в школе и консерватории в 1945–1950 годах.
О том, почему ему пришлось оставить школу, летопись умалчивает. Маша устроилась на должность преподавателя игры на фортепиано в другой музыкальной школе – имени Язепа Мединя.
Йозеф преподавал игру на скрипке и концертировал как солист до 1949 года, пока на него не поступила анонимка, в которой он именовался “морально неустойчивым антисоветским элементом”. Анонимка утверждала, что он учился в фашистской Германии и остался там после прихода Гитлера к власти, а также женился по расчету на дочери капиталиста.
В реальности дело обстояло так. Окончив с отличием Латвийскую консерваторию, Йозеф получил в 1931 году стипендию фонда Фрица Крейслера на продолжение обучения в Берлинской высшей школе музыки. С приходом Гитлера к власти в январе 1933-го Йозеф как иностранец и еврей был вынужден прервать учебу и покинуть Германию[247].
Преподавателем Йозефа был венгерский еврей Карл Флеш, лишенный немецкого гражданства в 1934-м. Его учебник “Искусство игры на скрипке” – один из основных в этой области. Йозеф считал, что школа и методика Флеша не имеют равных, многие его ученики стали известными музыкантами, среди них аргентинский еврей Рикардо Однопозофф, однокурсник Йозефа.
Йозеф часто вспоминал приезд жившего тогда в США Рикардо в Ригу в 1961-м – тот ужасался бедственному виду Маши и Йозефа и тому, какая печальная судьба постигла карьеру Йозефа. Вторым однокурсником был латышский еврей Лео Аронсон, он обучался в Берлине у еврейского виолончелиста российского происхождения Грегора Пятигорского.
Аронсон вернулся в 1933-м из Берлина в Лиепаю – он был солистом симфонического оркестра. Они с Йозефом часто исполняли вместе камерную музыку. Аронсон побывал и в рижском гетто, и в лагерях, но выжил и уехал в США. Йозеф снова встретился с ним лишь в 1970-х, в Тель-Авиве, у родственников Аронсона.
Йозеф навсегда запомнил вечер 1933 года в Берлине после прихода Гитлера к власти. Иностранные учащиеся Высшей школы музыки обдумывали ситуацию, сложившуюся в Германии. Уезжать из Берлина, центра европейской культуры, не хотелось. Можно было либо вернуться домой (в случае Йозефа – в Латвию), либо уехать в Палестину или США. Каждый совершил свой выбор.
Анонимка сделала свое дело – уволили и Йозефа, и Машу. Оба остались без средств к существованию. Три года у них не было официальной работы.
Начавшаяся в 1948-м невиданная антисемитская кампания была объявлена борьбой с “космополитами”. Советская пропаганда подразумевала под ними евреев, чей патриотизм хотели поставить под сомнение. Пиком кампании явилось “дело врачей-отравителей” 1952–1953 годов. Обе кампании закончились лишь со смертью Сталина в марте 1953-го.
