Советский Союз поддержал образование Государства Израиль, однако ни партия, ни Министерство госбезопасности не ожидали кипучего приема, который оказали московские евреи первому послу Израиля – родившейся в 1898 году в Киеве Голде Мейер (Меерсон). Тысячи человек пришли в октябре в Московскую хоральную синагогу на еврейский Новый год Рош А-Шана лишь для того, чтобы увидеть Голду Мейер и крикнуть ей “Шалом!”. Многие из присутствующих впервые были в синагоге.
Традиционное пожелание “На следующий год – в Иерусалиме” эхом звучало и две недели спустя в праздник Иом Кипур, когда большая группа людей пришла провожать израильских дипломатов от синагоги до отеля “Метрополь”. Такой открытой демонстрации Москва не видела десятки лет.
Слезкин излагает стоявшую перед Сталиным дилемму, указывая на “ужасное пробуждение” Агитпропа. Несмотря ни на что, евреи оказались такой же этнической диаспорой, как поляки, финны, греки или немцы. Они были потенциально лояльны другому государству. Вскормленная Сталиным советская интеллигенция тоже не была русской. Скрывшие свое еврейское происхождение считались предателями вдвойне. Впереди была новая волна применения этнического критерия Большого террора 1937-го[248].
В конце 1952 года жена-еврейка жившего на последнем этаже дома Юнгманов сотрудника МГБ пришла к Маше и рассказала, что слышала от мужа о списке депортируемых, в который войдут все евреи. “Вагоны стоят уже наготове на пристанционном участке Тукумса”, – говорила она. Она посоветовала Маше купить всем домочадцам валенки, топить масло и сушить сухари в дорогу. Предполагалось, что дорога приведет в Сибирь. Это оказалось одним из множества слухов.
Соседка по коммуналке, из питерских аристократов, предлагала в случае чего позаботиться о Лене. Маша была непреклонна: “Однажды я уже рассталась со своими близкими. Что будет с нами, будет и с Леночкой”.
Нигде не работать в те времена было опасно, поскольку в советской стране безработных не существовало по определению. При желании безработного можно было обвинить в тунеядстве и приговорить к наказанию с отбыванием срока в трудовых лагерях. Это стало одним из средств борьбы с инакомыслием во времена Хрущева и Брежнева[249]; сталинские методы были прямолинейнее.
Маша и Йозеф зарабатывали на жизнь частными уроками. Одним из учеников Йозефа был брат известного виолончелиста Миши Майского – Валерий Майский. Мать братьев по собственной инициативе написала письмо в защиту Йозефа руководству консерватории, подчеркивая его профессиональные и душевные качества. Йозеф часто вспоминал это письмо как пример исключительной гражданской смелости, поскольку реакция МГБ могла быть непредсказуемой. Валерий Майский, органист и музыковед, встретившись с Леной в Иерусалиме в 1980-х годах, говорил, что именно Иосиф Моисеевич научил его любить музыку.
И еще две латышские музыкальные семьи поддерживали Машу с Йозефом: Вестур Стабульнек, каждое лето приглашавший семью Юнгман в свой дом под Ригой, а также скрипач и дирижер Алнис Закис, сын которого, тоже Алнис, учился у Йозефа.
Как выяснилось впоследствии, анонимку на Йозефа написал один из музыкантов-евреев. Встретившись с доносчиком в 1970-х в Израиле, Йозеф не подал ему руки. Решительная и темпераментная Маша готова была пойти на мировую, но “мягкий и добрый”, по словам Лены, отец отказался. Донос обидел Йозефа до глубины души, к тому же его карьера солиста прервалась из-за последовавшего за анонимкой запрета на работу.
После смерти Сталина Йозеф получил место в оркестре Рижской оперы, а Маша стала преподавать игру на фортепиано в хореографическом училище, а также работать аккомпаниатором в балетном классе. Когда в 1960-х Йозефа снова пригласили в консерваторию, он даже не рассматривал это предложение.
По мнению Лены, Йозеф повиновался судьбе. Мир искусства с его интригами был ему чужд. Йозеф не был бойцом по натуре в отличие от крепкой и горячей Маши.
Жизнь вернулась в свое русло. На рубеже 1960-х Йозефа вызвала к себе “тройка” Оперного театра: директор, председатель партийной организации – парторг и председатель профсоюзной организации – профорг. Функционеры похвалили работу и порядочность Йозефа, подчеркнув, что он пользуется всеобщим уважением, после чего выразили надежду, что он вступит “в нашу доблестную партию”. Йозеф уклонился от предложения, тогда директор театра дал понять, что в оркестре освобождается место концертмейстера, и руководство хотело бы видеть на нем музыканта уровня Йозефа.
Йозеф вернулся домой расстроенным – он совершенно не хотел вступать в партию. Он собирался отказаться, однако обдумывал возможные последствия. Машина реакция была сильной и безоговорочной, по словам Лены, она бушевала: “Только через мой труп! Нельзя идти в ногу с этим бандитским строем. На территории дьявола дьявола не победить”.
Израиль на тот момент уже существовал и был для Юнгманов “нашей страной”. По ночам, таясь, слушали программы Би-би-си на русском языке. Маша считала важным держаться в стороне от советской системы и, по словам Лены, все время боялась стукачей.
