Последний романтик полностью

Но я могла не волноваться. Когда я ее отыскала, Нони стояла одна где-то на краю, не вписываясь в толпу, но совершенно спокойная в своем черном хлопковом платье и крупном хипповском ожерелье. К концу среднего возраста Нони обрела какую-то мистическую самодостаточность, которая выделяла ее из всего представленного здесь богатства напоказ. Она никогда не красилась, ее волосы, которые снова отросли, были длинными, вьющимися и непокорными.

– Ну наконец-то, – сказала Нони, обнимая меня. – Я уж думала, ты заблудилась.

– Я не настолько опоздала! – отрезала я, почувствовав себя одернутой и обиженной, а потом еще и глупой, потому что была одернута и обижена. Я была взрослой. И могла приходить и уходить, когда мне будет угодно.

– Я пыталась обсудить свадьбу с мамой Сандрин, но она вместо этого пристала ко мне со своими бездомными кошками, – закатила глаза Нони.

Жасинда, мать Сандрин, была неуловимо похожа на Игги Попа: светлая, плоская и худая, как борзая собака. Ее основным занятием было участие в различных организациях и комитетах, связанных с животными. Меня ничуть не удивило, что Нони было трудно с ней общаться.

– А что насчет кошек? – спросила я, вспомнив тех, что были у Кэролайн.

В конце концов, я отволокла их всех в приют в Квинсе. Мои дурацкие соседки не захотели оставить котеночка, даже самого маленького, с бело-голубыми глазами, но я наврала Кэролайн, сказав, что всех пристроила по домам.

– Очевидно, в пригородах это большая проблема. Тучи грязных, тощих бездомных кошек. Жасинда просит устроить ей тур по приютам для животных, когда приедет в Бексли. – Нони пригласила родителей Сандрин приехать к ней с ночевкой позже на этой неделе и уже горько раскаивалась в этом своем решении, потому что у Жасинды были непереносимость глютена и полное воздержание от алкоголя.

Мы с Нони стояли возле окна, глядя, как один за другим загораются фонари Центрального парка. От такой близости к стеклянной стене у меня закружилась голова, словно деревья, люди и фонари, движущиеся в парке, вдруг закачались и стали надвигаться на меня сплошной стеной. Туда-сюда, вверх-вниз. Я закрыла глаза и отвернулась.

– А где Рене? – спросила Нони, взглянув на часы. – Ее смена уже час как закончилась.

– Если она успеет, это будет чудо, – ответила я.

Работа Рене была сложной, требовала от нее очень многого и всегда служила оправданием всех пропущенных событий и опозданий. Я всегда ждала, что Рене найдет себе более важное занятие, чем провести время с нами, с семьей.

– Она придет, – сказала Нони. – Она обещала Джо. Пошли ей эту свою штуку по телефону.

– Эсэмэс, Нони. Это называется «эсэмэс». – Я достала телефон и написала: «Ты где?»

– Ты боишься читать стихи? – спросила Нони, оглядывая помещение. – Тут много народу.

– Немного, – сказала я.

Я не стала объяснять, что меня пугает не количество народа, а присутствие Уилла, Номер 23, и что он может внезапно как-то осознать, что я и есть Последний Романтик, прямо тут, перед Нони и сестрами. Нони, может, в жизни не видела ни одного блога, но наверняка имела об этом свое мнение. Особенно о блоге насчет исследования женской сексуальности, который ведет ее младшая дочь.

Должно быть, Нони разглядела на моем лице дискомфорт, потому что взяла меня за руку.

– Все будет отлично, Фиона, – сказала она. – Ты зажжешь. – Ее рука была сухой и теплой, и меня удивила ее тяжесть и то, как крепко ее пальцы переплелись с моими. Нони не была любителем прикосновений, объятий, держаний за руку, всех этих все-будет-хорошо. Все, что я знала о том, как полагаться на себя, я узнала от нее. И сейчас ее неожиданное прикосновение успокоило меня сильнее, чем я могла ожидать. Это было именно то, что мне нужно.

– Фиона, вот ты где! – раздался позади меня голос Сандрин.

Я отпустила руку Нони и обернулась, попав в ее костлявые объятия.

– Какая ты красивая, – сказала я.

Я всегда говорила это Сандрин, потому что она всегда хотела это услышать. Но сегодня это так и было. На Сандрин было кремовое платье, короткое, с узкой талией, с милой юбочкой в складку и большим декольте, обнажавшим худые, как палочки, ключицы. В ее ушах сверкали бриллианты.

Она улыбнулась.

– Не могу дождаться твоих стихов. Ждем только Кайла, он должен начать выступления. – Она подмигнула. – Ой, да, Фиона, – сказала она, притягивая нас с Нони поближе. – Я уже говорила твоей маме, но я заказала своему парикмахеру ваши прически к свадьбе. – Ее взгляд скользнул по моим волосам – распущенным, кудрявым, еще влажным после мытья. – Ну, чтобы мы все были в едином стиле. Хорошо?

Нони посмотрела на меня расширенными глазами и слегка помотала головой. «Нет, Фиона, не надо возражать, не теперь».

– Конечно, Сандрин, – радостно ответила я. – Как скажешь.

Порхание, метание, рябит, костлявая, зубастая, резкая, ломкая.

Сандрин пробыла с нами еще несколько неловких минут, во время которых Нони говорила ей комплименты о еде, вине и милых официантах. Потом возле нас возник Эйс.