Последний романтик полностью

Вместе с новым телом я обрела определенного рода силу. Когда я проходила мимо, мужчины сворачивали на меня головы, словно мячик в пинг-понге – туда-сюда. Стало гораздо легче поймать такси, получить в ресторане хороший столик, ну и выпивка, много выпивки, которую мне присылали доброжелатели, как правило, мужчины значительно старше меня. Сначала мне было от этого неуютно. Я этому не верила. Я не верила мужчинам. Я спросила у Рене: «Что ты делаешь в таких случаях?» Это было до встречи с Джонатаном, и я была убеждена, что моя старшая сестра выше базовых потребностей в сексе и восхищении.

– Не обращаю внимания, – ответила Рене. – Никогда не встречаюсь глазами и не пользуюсь косметикой. И у меня в сумке всегда лежит газовый баллончик.

Но у нас с Рене были разные взгляды. Мне не хотелось думать о риске быть изнасилованной. Я знала, что надо быть осторожной; урок человека в машине не прошел мимо. Но теперь мне хотелось мартини на халяву. И немножко развлечься.

И я развлекалась. Это было воплощение великой фантазии перевоплощения каждой пухлой девочки-подростка, которую не замечали, принимали как данность и не отвечали взаимностью многочисленные предметы ее юношеских симпатий. За следующий год я пококетничала и переспала с мужчинами всех типажей, которых вожделела в старших классах и в колледже, – хулиганы, короли школьных балов, плохие парни, президенты класса, спортсмены, – и перешла к другим. Я встречалась с ними по паре недель с каждым, то тут, то там – и переходила на других, но в настоящих отношениях была лишь однажды: с Эли, высоким серьезным практикантом издательства, который сломал ногу, упав с велосипеда, и ему на двенадцать недель наложили гипс. Все это время я покупала ему продукты и туалетную бумагу. Держала его гипс за занавеской, чтобы тот не намок, когда он принимает душ. Его беспомощность и слабость каким-то образом вынуждали меня оставаться с ним, да еще, ко всему прочему, его загипсованная нога и натяжные блоки, установленные над кроватью, делали секс акробатически интересным. Но как только Эли смог снова ходить, закончив курс физиотерапии, я тут же с ним рассталась. Эли плакал.

– Но если ты вынесла все это, – спрашивал он, – почему ты уходишь теперь?

У него были пухлые, чувственные губы и темные брови, с правого края которых виднелся всплеск неожиданно ранней седины. Вообще-то он был хорошим парнем.

– Я точно не знаю, – сначала ответила я. И тут я поняла, в чем проблема. – Наверное, мне просто не хочется, чтобы все было нормально.

Вполне естественно, что я переносила свой опыт в свои поэтические упражнения. Я писала практически только про секс, потому что секс стал самым интересным, что происходило в моей жизни.

Моего преподавателя поэзии звали Кевин Кили.

– Мне нравятся стихи о сексе, – сказал Кевин.

Эмма, почти модель, почти звезда нашей группы, выразительно вздохнула и закатила глаза.

– Но? – спросила я.

– Знаешь, ведь эта идея не то чтобы абсолютно оригинальна. Есть Анаис Нин, Эрика Йонг… – Кевин казался смущенным.

– Сильвия Плат, – напомнила я. – Шэрон Олдс, Эйлин Майлс…

Кевин закивал:

– Да, да. Конечно. Ну и… другие. У тебя симпатичные стихи. Я хочу сказать, такие свежие. И очень честные.

Эмма снова вздохнула, на этот раз громче, и к ней присоединился тихий стон откуда-то с заднего ряда. Я проигнорировала их. В нашей группе было четырнадцать чужих, враждебных друг другу человек, которые работали днем, но имели литературные амбиции, выросшие из личных внутренних терзаний и навязчивой идеи того, что может их исцелить. Такие критики не могли быть лояльными. (Бездушный. Унизительный. Пустой.) Все они, казалось, ненавидели меня, ну или по крайней мере мои работы. Только Кевин считал, что из меня может что-то получиться.

Я отослала свои стихи о сексе в девяносто девять литературных и поэтических журналов, откуда мгновенно получила отказы, и сказала Кевину, что с меня хватит. Сотый отказ будет уже чересчур деморализующим, слишком символичным. Как я потом оправлюсь после сотни прямых отказов?

Как-то вечером, когда все уже разошлись, мы с Кевином остались вдвоем. Наша группа сидела в здании Нью-Йоркского университета, в помещении, которое, очевидно, было заброшенной аудиторией, слишком продуваемой и опасной для младшекурсников, которые платят за обучение. Стены и часть доски были разрисованы небрежными граффити, а из-под половиц возле единственного треснутого окна выпирало что-то, напоминающее асбест. Во время занятий мы все сидели в пальто.

– Кевин, – сказала я, подвигая стул к его столу, – почему меня вообще волнует возможность напечататься?

– Я не знаю. А почему? – Он чистил апельсин. Комнату наполнял свежий цитрусовый запах.

– Потому что мне говорят, что меня должно это волновать. Ты же сам и говоришь!

Казалось, Кевин задет.

– Фиона, я сам всегда за чистоту процесса. Не слушай ты этих пижонов из «Пари ревю». Просто пиши то, что тебе хочется. – Он помолчал. – Может, тебе стоит завести блог?

– Что ты сейчас сказал?

– Блог! – сказал Кевин с набитым апельсином ртом.

– Бог?