Анвуайе действовал смелее: разговаривал с донной, пока она делала раненым перевязки, помогал, когда Вильям был на службе. Анна не могла резко оттолкнуть его от себя, потому что Анвуайе был ценным помощником. Но она не знала, что иногда, когда Анну возле Катрин сменяла Николетта и донна уходила спать в свой шатер, Анвуайе приходил к ней и долго смотрел на спящую женщину, не решаясь на окончательный шаг.
Донна Анна в отчаянии боролась с этими двумя страстями, но не замечала, как погружалась в более невинное чувство. Близость смерти и уязвимость человеческого тела, свидетельницей которым она становилась каждый день, обращали ее внимание на ту часть человека, что остается вечной, – душу. Ей нужно было верить, что, умирая, люди вокруг не исчезают насовсем, что есть в них бессмертная душа, которая останется навеки живой. И она начинала относиться к другим немного иначе, подозревая в них и себе часть одной Мировой души. Они стали для нее близки, как братья, и она искренне прощала Анвуайе за его домогательства, пропускала мимо ушей оскорбления недоброжелателей, со скромностью принимала комплименты друзей. Это были братья, немного взбалмошные, дикие, необузданные, но братья, и она любила их искренно и горячо. Из всех братьев, естественно, у нее были свои любимчики, но больше всего за это время она привязалась именно к герцогу Бургундскому.
Эта невинная привязанность Анны со стороны могла быть воспринята иначе, но в лагере была такая сумятица, что вряд ли кто обращал внимание на то, как сошлись эти двое. Только к герцогу Анна могла обратиться за помощью, когда страхи одолевали ее мужество. Когда у Катрин от жара начался бред, Анна провела всю ночь на ногах, сменяла влажные повязки, которые в бреду сбрасывала со лба больная, готовила лекарственные настои, протирала ее тело, меняла простыни. Потом, когда Катрин уснула, донна, еле держась на ногах, поплелась к себе, но возле шатра увидела герцога Бургундского.
– Почему вы не спите, герцог? – спросила она строго, жалея о том, что он появился здесь в столь поздний час. «Неужели он не понимает, что нас могут увидеть?» – мелькнуло в голове.
– Я лишь хотел узнать, как себя чувствует мадам Катрин, – оправдывался герцог.
Анна поежилась от ночной прохлады. Она собиралась нырнуть в теплую постель, а вместо этого стояла на улице. Герцог снял со своих плеч тяжелый плащ и набросил его на плечи Анны. Пока он закутывал ее, донна боролась с сильнейшим желанием прижаться к нему, потому что ей хотелось не столько тепла, сколько человеческой нежности. Но она боялась, что он неправильно истолкует ее слабость, и держалась. Но его расспросы о здоровье Катрин окончательно выбили ее из сил. Она ничего не ела целый день, отдав весь свой обед больной подруге, и теперь от слабости, голода, холода и усталости ее нервы не выдержали, и она расплакалась.
– Не надо, – предупредила она желание герцога обнять ее, и он послушно отстранился. – Поймите, не нужно, – смягчаясь, объяснила она ему. Он понимающе кивнул.
– Не волнуйтесь, донна, вы можете высказать мне все, что у вас на душе. Ни один человек не выслушает вас лучше, чем я.
И донна выложила ему на одном дыхании все свои беды, рассказав о разводе, о муже, о больной подруге, об отчаянии и слабости. Она еле держалась на ногах, герцог протянул ей свою руку, чтобы она оперлась на нее.
– Все будет хорошо, донна, – сквозь дрему услышала она, – мы скоро двинемся дальше. Мы пройдем весь Египет, войдем на Святую землю, вознесем молитву Господу за свое спасение, а потом, донна, потом мы сядем на «Модену» и вернемся туда, где вы были счастливы, туда, где ваша настоящая родина.
Он поцеловал ей на прощание руку, и донна проскользнула в шатер.
Анвуайе мстительно сощурился, наблюдая за прощанием донны Анны и герцога возле шатра. Значит, все эти слухи имеют почву, и его донна далеко не так свята, как кажется!
«Ну, теперь, донна, я знаю, как получить ваше расположение!» – пробормотал он, приседая, чтобы герцог, проходя мимо, не заметил его.
Архиепископ положил перед королем документы и произнес:
– Думаю, Ваше Величество, что на этот раз вы не станете отрицать, что совпадений слишком много, чтобы мое, как вы изволили выразиться накануне, предположение не имело достаточно оснований для возбуждения следствия по делу донны Висконти.
– Зачем вам это, архиепископ? – мягко спросил король. – Дождитесь хотя бы окончания похода.
– Поход не закончится, потому что эта женщина несет нам одни несчастья. Это из-за нее мы так долго сидим на одном месте, не в силах двинуться вперед.
– Но ведь вы сами не дали ей уехать, когда у нее была такая возможность, – заметил Людовик.
– Потому что я побоялся за королеву и тех, кто остался в Дамьетте. С донной Анной нужно разобраться здесь, пока она не вернулась в город. Легат разделяет мои опасения, сир, дело только за вами.
– Анна кажется мне довольно спокойной и скромной. Чем она заслужила вашу неприязнь?
