– Кто вы, донна Анна? – услышала я его шепот, и холодок пробежал по спине. Рука, державшая стеклянную бутыль, дрогнула, в кубок пролилось больше лекарства, чем я рассчитывала. Я боялась поднять на него взгляд. Он взял у меня из рук кубок, бутыль с лекарством, поставил их на стол, посадил меня в кресло напротив табуретки, на которой сидел. Я покорно села. Внезапно я поняла, что устала притворяться. Рука герцога мягко легла на мои руки.
– Жизнь у нас только одна, Гийом, – прошептала я. – Я – это я.
Робея, я подняла на него взгляд. Он ласково смотрел на меня, в свете факела его лицо излучало тепло и любовь.
– Я знаю только, что вы та, кого я люблю. Я был влюблен в донну Анну из моей юности, как мальчишка. Все, что я делал в этой жизни, донна Анна, я делал ради любви к вам. Ради вас я творил и творю, потому что вы мое вдохновение. Ради того, чтобы погибнуть в бою и излечиться от болезненных воспоминаний о вас, я принял крест. Вы правы, я действую не ради веры, а ради любви. Я хотел забыться, хотел забвения. И, отправившись в поход, чтобы умереть, я встретился с вами. С донной Анной моей зрелости. И я захотел жить. Я хочу жить, чтобы любить вас, Анна, даже если вы не любите меня. Отправляясь в бой, я больше не жажду смерти, я хочу жить. Вы думаете, это вселяет страх? Нет, это придает мне смелость, потому что я сражаюсь за вас, я борюсь с каждым своим врагом за вашу любовь.
Я вздохнула с облегчением и улыбнулась ему.
– Я знаю, донна, – смиренно продолжал он. – Вы мой друг. Но как чудесно звучит мое имя в ваших устах. Еще раз…
– Вам нужно поспать, Гийом.
Герцог слушал меня, закрыв глаза от удовольствия.
– Как я смогу заснуть теперь? При виде вас, прекрасная донна, у меня поет душа.
– Вы же не собираетесь… – предостерегающе начала я, но он схватил меня за руки, которыми я хотела закрыть ему рот.
– Теперь, если вы захотите заставить меня замолчать, вам придется закрыть мне рот поцелуем.
И он запел, но негромко, с улыбкой глядя на меня:
– Найдутся ли в душе слова,
Чтоб передать моею песней,
О том, как Донна хороша,
О том, что всех она прелестней.
Ее бровей изгиб жестокий
И взгляд холодный милых глаз,
Улыбка, что скользит неловко
По алым, сладостным губам…
Портрет моей холодной Донны
Напоминает мне печаль
И боль скучающей мадонны,
Холодной, как ночная даль.
Но если Донна засмеется,
То вспыхнет блеск в ее глазах,
И сердце радостно забьется,
Сомненье одолеет страх.
И я приближусь к ней неловко,
О чем-то умоляя вновь,
Но улыбнется мне плутовка
И не ответит на любовь.
– Вы великолепны, герцог, – сказала я, помолчав, борясь с желанием поцеловать его, видя ту же борьбу в его глазах. – Вы величайший Мастер. Теперь поспите. Доброй ночи.
– Доброй ночи, мой ангел.
Южная ночь была наполнена светом тысяч звезд, я медленно прошлась по лагерю, предвкушая отход ко сну. Но в душе мне было очень горько. Я вдруг почувствовала жгучую обиду на свою жизнь и зависть к Анне. Почему? Почему ее любили? Почему, стоило мне занять место этой женщины – и я окружена вниманием, поклонниками, интересными событиями? Почему здесь меня (или героиню, что я играю) любят, посвящают мне стихи, воспевают, превозносят, восхищаются мной? В чем секрет? Где разгадка?
Эти мужчины, что сходят с ума недалеко от этого шатра, мечтая лишь об одной моей улыбке, взгляде, – заметили бы они меня, если бы жили в мое время? Где же вы, рыцари? Вы умерли, не оставив в крови ваших потомков и следа от вашей былой доблести. А ведь женщины остались теми же. Как это странно… В глубине души каждой из нас живет Прекрасная Дама, нуждающаяся в поклонении. Мы сохранили в наших неясных мечтах то, что было правдой в прежние времена.
Темные времена – имела ли я право так называть это время? Да, люди здесь порой жестоки и грубы, но вместе с этим в их душах уже зарождается любовь к прекрасному. Нет, не зарождается, а возрождается! Ведь до этого времени прекрасным считалось человеческое бренное тело, им восхищались и его воспевали еще древние греки, а теперь, ради души, его забыли. Но оно возродится вместе с душой и скоро совершенно новый человек войдет в эпоху Возрождения. Да, эти рыцари убивают, насилуют, грабят, сметают все на своем пути, но, вместе с тем, среди них уже есть те, кто испытывает восторг, воспевая свою Даму. Эта тяжелая эпоха толкает людей бороться за жизнь, восхищаться миром вокруг, дает движение навстречу развитию. И неизвестно, что лучше – жить на заре европейской культуры или во время ее явного заката?
Я вошла в шатер и больше не думала ни о чем, свалившись на кровать, я сразу же заснула и проснулась только часов в семь утра, когда меня начала будить Николетта.
Наутро стала известна общая картина потерь: погиб граф Артуасский, 300 французских рыцарей его отряда, весь отряд англичан и Гийом Длинный Меч, около 80 тамплиеров и еще сотни рыцарей, сражавшихся на равнине. Кажется, смерть брата тронула короля больше, чем все последующие несчастья. Он очень глубоко скорбел по нему. Говорили, что Роберт Артуасский желал умереть за Иисуса Христа. Его сочли мучеником. По погибшим служили траурные мессы.
