Донна Анна, едва сойдя с эшафота и освободив друзей, бросилась к себе в палатку, куда уже вернули ее лекарства и личные вещи, конфискованные для следствия. Там ждали Маргарита де Бомон, слуги и заплаканная Николетта, у ног которой вертелся Синтаксис. Анна тут же принялась за ревизию трав и снадобий, потому что, едва пройдясь по палаткам больных, увидела, что в ее помощи нуждаются слишком многие.
Помимо раненых, палатки наполнились людьми, болеющими цингой в самых ужасных формах. Их мучила лихорадка, сильнейший насморк, болели ноги, мышцы на них атрофировались и усыхали, кожа чернела, болели десны, выпадали зубы, многие умирали от кровотечений. Донна Анна, прикрыв лицо тканью так, что были видны лишь ее светлые глаза с загнутыми ресницами, совершала обход, и от осознания собственной беспомощности у нее опускались руки. В лагере не хватало здоровой пищи, которая была единственным спасением от цинги, к тому же атмосфера была не совсем здоровой – еще не все трупы удалось захоронить, и запах все еще был довольно стойким, отравляя самый воздух.
За донной Анной ходили, как за ангелом, ее слушались беспрекословно и пропускали повсюду. Мэтр Конш со слезами обнял ее, он был единственным лекарем во всем лагере, кто отказался свидетельствовать против нее и пытался защищать. Она зашла в палатку к пленнику, который оказался здоровым и заметно более бодрым, чем ранее. Она застала у него де ла Марша, который разговаривал с ним, стоя перед его ложем. Донна Анна осмотрела Расула, де ла Марш переводил.
– Амира, во что вы будете верить теперь? – спросил ее Расул, донна Анна удивленно вскинула брови.
– Амира?! – переспросила она. – Нет, Анна.
– Нет, донна, Амира, – перевел де ла Марш и объяснил: – Расул хочет подчеркнуть, что вы для него больше, чем просто женщина из стана врага. Амира значит принцесса.
– Не надо, – покачала головой донна. – Ни к чему это. Анна, Анна, понимаете?
– Амира, – улыбаясь, упрямо повторил Расул. – Амира, что спасает жизнь других и спасается сама.
Де ла Марш ушел, донна Анна сняла все повязки с Расула, он поймал ее за руку и развернул ее ладонь, разглядывая на ней линии.
– Амира, – вздохнул он, позволяя донне вытащить руку. Донна неловко спрятала руку за спину, и Расул дерзко засмеялся. Он был красив: огромные глаза, тонкий нос и черные волосы подчеркивали его восточный тип лица. «Настоящий, породистый араб», – подумала донна, словно размышляла не о мужчине, а о скакуне. В этот момент в палатку вошел Вильям Уилфрид. Расул жестом подозвал его к себе и, объясняя, что он и донна Анна чуть было не лишились жизни и что Вильям храбро бросился на человека в длинном одеянии, чем восхитил пленника, вытащил откуда-то кулон на цепочке и протянул его рыцарю. Вильям глянул на кулон и воскликнул от неожиданности – это была огромная черная жемчужина, оправленная в золото. Каким образом этот кулон не попал в жадные руки крестоносцев, было неясно, но пленник явно хотел подарить его Вильяму. Несмотря на недовольство донны, Вильям с удовольствием принял подарок от пленника, для него это было настоящей наградой в тот день после всего, что он пережил.
Когда день, не ставший лишь по удивительной случайности последним для донны и ее друзей, пошел на убыль, лагерь пришел в движение. Друзья донны решили отпраздновать ее освобождение, поэтому все собирались в саду центрального дворца Мансура, продукты для праздника были куплены благодаря герцогу и королю, но каждый гость приносил что-нибудь с собой, потому что ситуация с едой была действительно удручающей. К тому же был пост, и поэтому выбор яств и так был ограничен.
В садах зажгли факелы, гости сидели в галерее, выходившей прямо на лужайку к фонтанам. Это был пир во время чумы, но тем не менее радость была настоящей и искренней – возможно, потому, что люди чувствовали необходимость в радости, потому что веселиться, в общем-то, было нечему. Двигаться дальше не было сил, завоеванные позиции удерживались с трудом, практически все войско было поражено болезнями, армия крестоносцев разрушалась изнутри, поэтому в тот вечер каждый решил хоть на миг выбросить все беды из головы и забыться ненадолго в атмосфере странного праздника.
Донна Анна после перенесенных испытаний стала еще тоньше и беззащитней на вид, но в ее взгляде появился блеск торжества. Синтаксис лежал у нее на коленях, она крутила его ухо, разговаривая с де Базеном и Катрин. Теперь де ла Марш, де Базен и герцог были для нее самыми близкими друзьями, и герцог пользовался этим. В тот вечер он ни на минуту не покидал вновь обретенную донну, он искал ее взгляда, надеясь, что она хоть как-то захочет продлить ту близость, что возникла между ними в момент, когда она ворвалась в его камеру. Ее поцелуй горел на его лбу, прикосновения ее ладоней обжигали щеки, он снова и снова переживал эту минуту, но донна больше не приближалась к нему так сильно, хоть и была с ним ласкова.
