Нас привязали к центральному столбу, но руки у нас были свободны, Вадик выплюнул кляп и попытался вырваться из объятий тугой веревки, обнимавшей наши тела. Я бросила последний взгляд вокруг – палач уже направился к факелам, стоящим на подставках у эшафота. Возле де ла Марша я вдруг увидела удивленное лицо пленника Расула, которого тоже зачем-то притащили посмотреть на это зрелище. Он смотрел прямо на меня, мне в глаза, я чувствовала это издалека. Я улыбнулась ему и де ла Маршу – все было кончено. По крайней мере, я уходила из этой жизни гордо и с достоинством, а не как борющийся до сих пор Вадик, который пытался вылезти из веревки, нащупать узлы, перегрызть… Я не понимала, зачем бороться, зачем страдать, если это бесполезно…
Дым от факелов попал на нас, и в горле защекотало… Я вспомнила герцога Бургундского, все его песни и нежность, представила его отчаяние сейчас, потому что знала, что он в темнице наверняка знает о казни. Как же будет идти будущее, если оно все еще дожидается нас? Как пойдет без нас земля? Таким ли голубым будет небо? Так ли свеж утренний воздух? Я так много не знаю об этой жизни и так много не узнаю никогда…
Архиепископ де Бове подошел, лицемерно крестясь и отпуская нам грехи. Мы с ним посмотрели друг другу в глаза, он с трудом сдержал улыбку.
– Поздравляю вас, де Бове, вы победили слабую женщину. Да будет славен сей доблестный рыцарь! – с ненавистью сказала я ему, меня трясло от страха, зубы предательски ударились друг об друга, и это не прошло незамеченным для архиепископа. Он перевел взгляд с меня на палача, который приближался к нам.
– Прощайте, донна Анна Висконти! – сказал он и вернулся к легату. – Бог узнает своих! – крикнул он, поворачиваясь напоследок. – Если вы невиновны, вы попадете в Рай.
Я закрыла глаза, от страха перед смертью волосы вставали дыбом на голове, я крепко взялась за руки друзей, которые стояли рядом со мной. Вот теперь наше рукопожатие было настоящим и крепким, каким может быть последнее рукопожатие друзей.
Смерть дышала на нас дымом, но все еще пробивались сквозь слезоточивую пелену волны утреннего воздуха, которые мы ловили жадно, полной грудью, считая каждый вздох последним. Я вспомнила, что чаще всего сжигаемые на кострах задыхались от дыма прежде, чем огонь подбирался к их телам. Я начала просить у Бога эту последнюю милость. Палач приближался.
Над нашими головами раздалось хлопанье крыльев, я открыла глаза, и прямо передо мной опустился, размахивая крыльями так, что в лицо веял ветер, белый голубь. Я так была поражена его появлением, что протянула руки, и он тут же сел на ладонь, поглядывая на меня круглыми глазками-бусинками. Другие два голубя опустились к Кате и Вадику. Голубь сел моему другу на голову и топтался, распушив свой огромный белый хвост, словно павлин. Я смотрела на это белое чудо и не сразу заметила, что вокруг происходит нечто странное. Повисла неестественная тишина, только факелы, потрескивающие в руках палача, застывшего рядом, разряжали молчание. Медленно, с замирающим от непонятного страха (что еще могли сделать с нами?) и волнения сердцем, я оторвала взгляд от голубя в моих руках и посмотрела на толпу.
Люди словно превратились в статуи, созерцая троих осужденных, к которым, неизвестно откуда, опустились прекрасные голуби. Архиепископ де Бове, с трудом преодолев удивление, крикнул, махнув палачу:
– Чего ты ждешь, дубина? Поджигай! – и быстро зашагал обратно к эшафоту, потому что понял, что палач еще долго не придет в себя. В это время в толпе, в первых рядах, началось шевеление, и к эшафоту протиснулся несчастный и жалкий отец Джакомо. Простирая руки к королю, он крикнул из последних сил дрожащим голосом:
– Сир! Вмешайтесь! Отмените приговор! Разве вы не видите?!
Что должен был увидеть король, я не поняла, но архиепископ приближался, секунды летели, и я вдруг осознала, что эти голуби – наш единственный шанс на спасение. Птицы не улетали, казались совершенно ручными и не боялись нас. Голубь Вадика упрямо вертелся у него на голове, мы с Катей держали наших птиц на руках. У этих голубей перья были даже на лапках и их коготки приятно стягивали кожу на ладонях, щекоча.
– Ваше величество! – крикнула я, напрягая голос, – прошу вас! Не допускайте ошибки! Не обрекайте нас на смерть! Мы невиновны!
Людовик взволнованно поднялся с кресла, впервые открыто посмотрев на нас, легат метался в кресле в нерешительности, не зная, что делать, но зато де Бове приближался неумолимо и быстро. Момент – и он взошел на эшафот, ругая палача и намереваясь, видимо, самостоятельно поджечь нас. Но тут, растолкав ставших вдруг нерадивыми стражников, на эшафот вскочил де ла Марш и, выхватив вперед де Бове факелы из рук нерешительного плача, отшвырнул их в сторону. Факелы погасли.
– Арестовать его! Он тоже одержим! – показывая на де ла Марша, крикнул де Бове, но на эшафот поднялся Жоффруа де Сержин и, спокойно обнажая меч, сказал:
– Кто посмеет тронуть графа или донну Анну – встретится с моим мечом!
