– Он молчит, госпожа, потому что не говорит по-французски.
– Вот как? На каком же языке он говорит? – с любопытством глядя на мальчика, спросила донна. Но дети только пожали плечами.
Донна Анна, вся в пене, поправляя мокрыми руками падающие на лицо волосы, стояла почти по колено в воде и намыливала молчаливого мальчика, пытаясь хотя бы выяснить, как его зовут. Мальчик, догадавшись, чего она хочет, ответил:
– Франсиско.
– Испанец? – не веря своим ушам, спросила на испанском донна. – Тебя зовут Пакито?
Мальчик оживился, глаза его заблестели, он схватил донну за мыльную руку.
– Вы говорите на кастильском?
– Да, – смеясь, сказала донна, – я так счастлива, что нашла тебя, Пакито!
– Говорит! Она говорит! – не понятно кому закричал Пакито и прижался к донне. Она не успела остановить его, и он намочил ей платье, но донну это уже мало волновало. Когда дети вымылись, намокшие женщины сполоснули руки и начали одевать их. Нахлобучив красную бархатную шапочку на макушку Пакито, донна спросила:
– Хочешь быть моим пажом, Пакито?
– Конечно! – воскликнул Пакито и закричал по-петушиному, прыгая на одной ноге вокруг донны.
– Ты избаловала ребенка всего за два часа, – язвительно заметила Катрин, наблюдая за оживленным Пакито, который совсем осмелел и задиристо шагал впереди всех детей по лагерю. Анвуайе, заметив, как донна тепло относится к мальчику, подхватил его и посадил на своего коня. Донна засмеялась, глядя на гордо восседающего на рыцарском коне Пакито, и свет ее улыбки достался и Анвуайе.
Для детей рядом с шатром донны поставили отдельный шатер, их теперь много пустовало в лагере, и уложили их спать едва начало темнеть. С прибытием малышей лагерь ожил, и там снова зазвучал смех и начали сверкать улыбки. Донна не жалела, что ей пришлось оторвать одну нитку изумрудов от ожерелья – она приобрела то, что никогда бы не обрела нигде: семерых помощников и друзей. Они вносили хаос в лагерь, но хаос благой, полный света и любви.
Они носились вслед за Катрин и Анной по лагерю, таскали лекарства, бинты, тазы с водой. Отец Джакомо с трудом мог утихомирить их, когда донна совсем уставала, рассказывая им притчи и читая Библию, когда они больше мешали донне, чем помогали. Пакито в этот момент находился с донной – он пользовался тем, что плохо говорит по-французски, и донна избавила его от необходимости сидеть с отцом Джакомо. Паж донны следовал за ней повсюду, словно маленький хвостик, ревниво оберегая ее от остальных детей и рыцарей.
Анвуайе недолго смог подкупать мальчика катанием на лошади и примеркой доспехов. Очень скоро Пакито, словно почувствовав, что Анвуайе на самом деле каким-то образом использовал его, чтобы приблизиться к Анне, перестал покупаться на подобные развлечения. Доставалось от Пакито всем, кто хоть как-то намеревался отвлечь от него донну: и герцогу Бургундскому, и Расулу, и даже самым близким друзьям донны – чете Уилфрид. Вильям Уилфрид просто из себя выходил всякий раз, как Пакито отвлекал донну от разговоров с ним, встревая в беседы, задавая вопросы, обнимая донну. Пару раз он хотел дать мальчишке по шее – настолько невыносимым стало его вмешательство в жизнь донны, но Анна остановила его. Для нее маленький кастилец стал лучом света среди мрачного ужаса войны и болезней. В общении с этим ребенком она черпала силы и волю. Казалось, что это замечает только герцог, только он ни разу, несмотря на то, что, по вполне понятным причинам, ему доставалось больше, чем остальным, от Пакито, не сделал ни одного замечания мальчику. Пакито почувствовал сильного соперника сразу и направил все свои усилия на то, чтобы испортить ему общение с донной. Он проявлял изобретательность, эгоизм, даже жестокость по отношению к герцогу, но все его попытки разбивались о стену благородного спокойствия. Герцог обращал на него не больше внимания, чем обращает внимание сытый лев на бегающую по нему мышь.
Пакито возгорался от этого спокойствия еще больше и еще больше стремился насолить, но герцог оставался невыносимо уравновешенным. Пакито чувствовал, что донна любит герцога, как чувствовал и то, что она боится Анвуайе даже больше, чем могла представить себе сама. И постепенно Пакито стал принимать во внимание чувства и настроение хозяйки, переломив в себе стремление быть для нее единственным. Он стал понимать, что донна Анна обречена быть среди многих, что она не может общаться только с маленьким пажом. И первым, кого паж допустил до хозяйки, стал герцог Бургундский. Это было настолько необычно, что Пакито молчал и не вмешивался в разговор донны, не отвлекал ее, что донна несколько раз спросила его, как он себя чувствует – настолько все привыкли к его проделкам.
