Сарацины гнались за ними по пятам. Гоше де Шатийон сдерживал своего прыткого коня, переглядываясь в тревоге с Жоффруа де Сержином, чтобы поддерживать время от времени короля. Людовик был в таком изнеможении от болезни и усталости, что еле держался в седле. В конце концов его пришлось снять с лошади, он был в беспамятстве, все уже ожидали его кончины. Жара усиливалась с каждым днем, а при высоких температурах сносить жар и дизентерию становится невозможно. Донна Анна ехала в телеге, в которую положили короля, она положила голову Людовика к себе на колени, протирала ему пот, давала напиться, но король не приходил в себя. Донна молилась о наступлении вечера – стало бы прохладней, и король бы не так мучался. Было видно, что силы его иссякают. Озноб и жар попеременно изматывали тело, приступы дизентерии стали настолько частыми, что пришлось отрезать ему нижнюю часть штанов и менять простыни – король был не в состоянии самостоятельно ходить по нужде. Донна ласково перебирала волосы монарха, оказавшегося внезапно так близко к ней, как она даже не смела и представить. Вокруг них шли сражения, падали и умирали рыцари, но донна боялась отрывать взгляд от бледного чела короля – картина была слишком страшной. Она шептала монарху песенки и стишки, рассказывала истории, прекрасно осознавая, что он находится в беспамятстве и не слышит ее. Так она сдерживала свой панический ужас. Она понимала, что, находясь рядом с больным так близко, рискует подхватить инфекцию, но на нее уже нашло отупение от слишком быстрой смены жестоких событий вокруг. Время от времени осознание того, что Гийом умер, накатывало на нее особенно сильно, и она задыхалась от слез и горя, ощущая себя так, словно ей вырвали сердце.
– Как чувствует себя его высочество? – время от времени спрашивал ее Гоше де Шатийон, рыцарь с удивительно черными тонкими усами, которые не сочетались с более светлыми волосами. Его брат Гуго следовал за ним, но молчал, лишь с сочувствием глядя на короля.
– Нам нужно остановиться где-нибудь, – отвечала донна Анна, – иначе ему будет только хуже.
– Здесь должно быть поселение, – кивал де Шатийон, – мы скоро найдем что-нибудь.
Но проходило два часа, три, четыре… а они все двигались под палящим солнцем и стрелами, пока наконец в пять часов вечера на горизонте не появилась маленькая деревушка Сармосак. Короля внесли в дом, донна, жадно напившись воды и умывшись, прошла следом и вновь принялась хлопотать над Людовиком. Но только сама она тоже валилась с ног от усталости, казалось, что ее организм настолько измотан, что еще немного, и он просто прекратит функционировать. Глаза слипались, желудок сводило от голода, руки и ноги плохо слушались, голова была затуманена. Но она не могла лечь отдыхать, потому что рыцари, столпившиеся вокруг, смотрели на нее с такой жалостливой надеждой, словно ждали, что она сотворит чудо и спасет жизнь короля. Они были похожи на детей, выпрашивающих у матери сладости или игрушку, со слезами на глазах, с чистым, верящим в высшую справедливость взором.
«О, мои рыцари, – мысленно молилась донна, – если бы это было в моей власти, никто бы из вас не умер, никто бы не заболел и вы бы все вернулись к своим женам и детям, к своим замкам и владениям… Но, увы, я не Господь Бог… я не могу спасти вас, спасти короля, я даже себя не могу спасти».
И слезы наворачивались у нее на глаза.
Многие думали, что королю осталось совсем немного и до вечера он не доживет. Епископ, сражавшийся вместе с остальными рыцарями, причастил его, но донна продолжала сидеть возле постели монарха. Наконец, около семи часов, король пришел в себя, но ненадолго. Однако уже это вселило надежду в сердца рыцарей, и они стали готовить баррикады и оборонительные сооружения, чтобы в покое провести ночь в деревне.
Потери были велики. Число воинов, дошедших до Сармосака, не превышало восьмисот человек, возможно, несколько отрядов отстало по дороге, многие из рыцарей были ранены или больны. Борьба за жизнь продолжалась: мусульмане видели, что силы крестоносцев на исходе.
Архиепископ де Бове зашел в дом, где находился король. Монарх лежал на постели, бледный и изнеможденный, но ему определенно было лучше. Лицо уже не было такого пергаментного цвета, как днем, дышал он ровно, и жар отступил. Донна Анна спала, положив голову и правую руку у изголовья короля, полусидя на полу, словно опустилась на миг, чтобы прошептать что-то на ухо королю и заснула.
Де Бове улыбнулся чуть насмешливо, увидев ее, спящую, словно маленького ребенка, который заигрался с игрушками и уснул среди кукол. Донна действительно спала, как младенец. Она так устала, что провалилась в глубокий сон и не слышала ничего из того, что происходило вокруг.
Архиепископ вдруг пожалел, что вынудил ее отправиться в поход. Он ведь даже не представлял себе, что она пройдет весь путь с крестоносцами и попадет в этот тупик вместе с ними. Рассматривая донну, священник почувствовал на себе пристальный взгляд и поднял глаза – на него смотрел король.
