– Простите меня, донна… – вырвалось у него.
Первым моим побуждением было сказать, что не мне прощать его, а той, кого он обидел. Но я вдруг отчетливо поняла, насколько сильно донна Анна овладела мной и насколько сильно изменила.
Простить? Перед глазами Анны промелькнула измученная и заплаканная, униженная Николетта. Как можно простить такое?
«Бог милостив», – хотела уклониться она. Но вспомнила свой собственный вопрос, заданный когда-то королю. А милостив ли человек? Милостива ли она, донна? Может ли она найти в своем сердце прощение? Искреннее, чистое прощение? Вдруг из глубины ее души, грешной и слабой, поднялась волна любви. Словно пузырек воздуха со дна морского. Такое чистое чувство, словно очищенное от песка злобы и тины сомнений. И искренно, с верой и силой, глядя в испуганные глаза дрожащего в предчувствии смерти Анвуайе, донна вдруг твердо произнесла:
– Я прощаю вас.
Донна вздрогнула как ужаленная, когда сабля сарацина, просвистев в воздухе, тупым ударом обрезала голову Анвуайе, и застонала, закусив губу, чтобы не закричать. Кровь брызнула на ее юбку. Нетвердо стоя на подгибающихся ногах, она смотрела, как плитки дворика заливаются темной кровью и как, размазывая по ним густую кровь, содрогалось на полу тело обезглавленного рыцаря. Анну потащили дальше, к следующему крестоносцу, и она беспомощно окинула взглядом весь ряд коленопреклоненных рыцарей. Неужели ее заставят смотреть, как все они умирают?
– Нет, нет, пожалуйста, – она жалобно повернулась к командиру, – не надо.
– Смотри, – приказал он, – или я велю сделать то же самое с тобой.
Она поняла его и покорно пошла. Эти мужчины, несчастные, грязные, раненые, пойманные в ловушку и загнанные в угол, чьи взгляды, она знала, ей не забыть до конца своих дней, были разными. Кого-то она знала и видела прежде, кого-то не знала совсем, но все они: молодые и старые, красивые и не очень, мужественные и жалкие – стояли сейчас у одной черты, которая сравняла их перед смертью, превратив в животных, ведомых на бойню.
Она любила в тот момент каждого из них, пыталась поделиться теплом хоть во взгляде, показать им, что они не одни. Но понимала, что все это напрасно. Они все были безумно одиноки и брошены, они боялись, хоть и старались не показывать этого. Анвуайе был застигнут врасплох, остальные поняли, что их ждет. Один из них заплакал, весь дрожа от страха. Другой в полузабытьи раскачивался, кто-то трясся мелко, кто-то шептал молитвы, кто-то упирался, иной был покорен.
– Да хранит вас Бог, добрая донна! – сказал самый пожилой из них, наклоняясь перед ней, и в тот же момент сабля отрубила ему голову. Донна с болью отвернулась. Невыносимо терпеть их боль, как свою. Это была ужасная пытка: они чувствовали страх и боль только один раз, она – всякий раз, как сабля поднималась и опускалась на голову очередного пленника. Она просила, рыдала, умоляла. Она прощалась с ними, всхлипывая, отвечая благословением на их последние слова.
– Хватит, довольно, умоляю, – содрогаясь, молила она сурового Хасана каждый раз, как падала новая голова. Ее бросало в холод и жар, ей все казалось, что потом он сделает то же самое с ней. Шея болела, словно ее голову тоже отсоединили, хруст от перерубаемых костей и шлепанье тел и голов о плитки вызывали приступы тошноты. Непонятно, чьими страданиями Хасан упивался больше: предсмертными судорогами крестоносцев или дрожью пленницы в своих руках.
Потом, понимая, что лишь доставляет удовольствие Хасану своими всхлипами, она старалась не плакать, но ей было больно так, словно в сердце каждый раз втыкали еще одну иглу. Их взгляды, обращенные к ней, молили о пощаде, словно она могла решать, умирать им или нет.
Анна понимала, что обязана помочь им уйти достойно. Но не знала, как. Но вот шестая голова упала к ее ногам. Донна вдруг выпрямилась, закрыла на мгновение глаза, обратив свое лицо к солнцу, и сначала шепотом, потом в голос нараспев заговорила.
– O Domine Jesu Criste, adoro te in cruce…
То была молитва, которую крестоносцы пели на каждом богослужении в походе. Голос донны был слаб, но она продолжала: «Господи Иисусе Христе, поклоняюсь Тебе, распятому на кресте, с короной из шипов, прошу Тебя, чтобы Твой крест защитил меня от огненного карающего меча». Кто-то из рыцарей подхватил низким басом:
– Господи Иисусе Христе, поклоняюсь Тебе, смертельно раненому на кресте, с губами, смоченными в желчи и уксусе, молю Тебя, чтобы раны Твои излечили душу мою.
