Тот, кто плакал, перестал хныкать, подхватил молитву, дрожащий голос с каждым словом становился тверже. Они пели, пока сарацины их убивали. Обреченность в их глазах сменилась надеждой, они умирали не с мольбой о пощаде, а с молитвой на устах. Они умирали крестоносцами. Хасан не мешал ей петь. И она пела дрожавшим голосом, а когда упала голова последнего рыцаря, он вдруг отпустил ее, она не удержалась на ногах и грохнулась прямо рядом с растекающейся лужей крови. Голова с чуть приоткрытыми глазами оказалась прямо напротив, Анна решила, что сейчас ей тоже отрубят голову, и покорно дотронулась лбом до плитки, нагретой солнцем.
– Аминь, – прошептала она, заканчивая молитву.
Она не помнила, как ее доволокли до тюрьмы, не помнила, как бросили в камеру, не слышала разговоров стражников и криков крестоносцев. Очнулась она лишь тогда, когда тело свела судорога, и едва успела приподняться на руках, как ее начало рвать. Еле держась на дрожащих руках, она, плача, пыталась остановить позывы, но тело не подчинялось. Ее рвало, и даже когда уже желудок был опустошен, сгибало от судорожных спазмов. В тот момент она чувствовала себя древней, страшной старухой и мечтала умереть. Пытаясь успокоиться, унять дрожь, слезы, стоны, она задерживала дыхание, но ничего не помогало. Абдул вовремя подошел к ней с кувшином воды – еще немного, и она бы ослабла и упала в лужу рвоты. Он заставил ее выпить весь кувшин целиком, и ее снова начало тошнить. Но теперь она и плакала, и кричала, пальцы сводило от напряжения. Абдул замыл пол в камере, но запах рвоты еще долго стоял в помещении. Наконец Анна затихла, и он помог ей лечь на циновку.
Когда я очнулась на следующий день, то мне казалось, я спала вечность и видела одни только кошмары. До головы было даже страшно дотронуться – волосы превратились в слипшуюся корку. Все тело чесалось, но было трудно сказать, была ли в этом вина клопов или того, что я просто была грязной. Абдул молча подал еду через решетку, даже не посмотрев на меня. Я чувствовала себя виноватой: он пытался укрыть меня от Хасана, но я ослушалась и пострадала, теперь же ему приходится нянчиться со мной.
Голова болела, все тело ныло, и я почувствовала ужас, когда услышала, как открывается в конце коридора тяжелая железная дверь и как солдаты медленно приближаются к моей камере. Итак, сегодня был последний день моей жизни. Последний час. Только бы смерть была быстрой.
Меня снова выволокли на двор, где мучили троих крестоносцев, и быстро провели на вчерашнее место казни. Дворик опять сиял чистотой, словно и не было вчерашнего кошмара. Вскоре сюда же вывели восемь рыцарей и снова поставили на колени. На этот раз их душили специальной удавкой, и мучения мужчин были ужасными. Я была вынуждена наблюдать их агонию, маяча перед их вылезающими из орбит глазами, словно воплощение смерти. Я снова молилась и плакала от бессилия.
К подобным зрелищам нельзя привыкнуть, и я чувствовала себя так же отвратительно, как и вчера, может, даже еще хуже, учитывая то, что вчерашнее происшествие выбило твердую почву из-под ног, и я уже мало что соображала. Животный страх смерти свинцовой тяжестью давил изнутри, но духовно я ощущала себя в такой бездне безнадежности и обреченности, что даже он оказался притупленным из-за своего постоянства.
Сержант оттащил в сторону тело седьмого пленника, я глянула на восьмого, и мое сердце дрогнуло. Передо мной, несчастный как никогда, стоял Винченцо Доре. Клянусь, в тот момент при мысли о его гибели мне стало дурно, не потому, что я посочувствовала ему, а потому, что представила себе, какой это будет удар для бедняжки Николетты, когда Винченцо не вернется к ней. Где я только нашла в себе силы? Как вырвалась из рук Хасана и бросилась к Винченцо? Его руки были связаны за спиной, поэтому он не мог ни оттолкнуть, ни обнять меня. Я нежно обняла его и плача начала целовать его в лоб, глаза и щеки, причитая при этом:
– Братик, мой братишка, миленький мой!
Повернувшись к Хасану, я крикнула, что это мой брат, Винченцо д'Эсте, знатный, богатый, и, когда нас выкупят, они получат много золота за обоих. У Хасана и Винченцо были одинаково удивленные лица.
– Донна, что вы делаете, – услышала я его шепот, – вы же погубите себя.
Я заткнула ему рот и снова принялась обнимать и целовать, причитая при этом и неся околесицу. Я понимала, что Хасан знает все обо всех пленниках, он не стал бы убивать богатых и знатных, и его замешательство было понятно. Он мне не верил. Винченцо был честным малым и наверняка признался сарацинам, что беден как церковная мышь. Но это был шанс спасти его, я не могла остановиться, узнай Хасан, что это неправда, тогда и мне придется худо. И я рыдала и умоляла сарацин помиловать его, напоминала им, как выгоден такой пленник.
