Когда огромный сарацин в богатых одеждах надвинулся на меня, по выражению лица Абдула я поняла, что настал мой судный день. Я попятилась к крестоносцам, которые яростно пытались укрыть меня, уговорить Хасана, но тот уже рявкнул команду, и из коридора показались солдаты. Я вырывалась из их рук, но была слишком слаба, чтобы оказать хоть какое-то серьезное сопротивление. Один из солдат так сильно вывернул мне руку, что я взвыла от боли, и в глазах засверкали желтые и красные искорки. Меня вытащили в коридор, причем кто-то еще придерживал меня за шиворот сюрко, и я время от времени не чувствовала под ногами ступенек, по которым меня волокли, как котенка, из тюрьмы во двор.
Из темного помещения меня вытолкнули на освещенную ярким солнцем улицу, я на мгновение ослепла от белого света. Несколько дней, проведенных в полумраке темницы, не прошли даром – глаза заслезились и заболели. Пока я пыталась привыкнуть к свету и проморгаться, меня тащили вперед, но я не видела ничего вокруг. Когда же глаза адаптировались к яркому дневному освещению, и я смогла открыть их, то пожалела, что не ослепла, потому что зрелище, представшее перед глазами, было настолько ужасно, что, несмотря на духоту и горячий воздух, я почувствовала сильный озноб.
Передо мной простирался внутренний каменный дворик, прямо напротив, в шагах пятидесяти, создавая манящую тень, нависала арка, служившая проходом в другой дворик. Здесь, на небольшом, закрытом со всех сторон толстыми каменными стенами пространстве, располагалась людская бойня Бейбарса. Я с дрожью оглядывалась вокруг, не веря, что все это вижу наяву и что все это – не макеты и не грим, а живые, истекающие кровью люди. Фантазия мучителей не знала границ.
Справа от меня, между двумя колесами, на которые наматывалась толстая веревка, полусидел разорванный пополам труп. Мышцы и кожа лопнули в нескольких местах, не выдержав натяжения, на одной руке кость в локте болталась на тонкой мышце, оторванная от еще живого человека. Чуть дальше стоял столб, и к нему был привязан обнаженный рыцарь, на котором сарацины упражнялись в стрельбе из лука – его тело было похоже на дикобраза – он весь был истыкан стрелами. Палачи не сразу целились в туловище – сначала они били по более мелким мишеням – ногам и рукам, и лишь потом, когда под несчастным образовалась лужа крови, они начали добивать его.
Раздавленный между двумя плитами с острыми железными пластинами, торчавшими неровными рядами, рыцарь больше напоминал перемолотое на гигантской терке месиво, чем человека. И повсюду, где только можно было, торчали низкие деревянные кресты, на которых висели тела рыцарей. Двор был залит кровью, мочой, пахло разлагающимися телами, слышалось противное жужжание мух и мошкары. Меня толкали вперед, не чувствуя под собой ног, я прошла в арку и вышла на следующий дворик.
Я ожидала увидеть нечто похожее на то зрелище, что осталось позади, но двор был пустым и болезненно белым. Я понимала, что сарацины не зря вытащили меня сюда: меня ждет пытка, боль, смерть. Стало так страшно и дурно, что в глазах потемнело. Сначала в голове моей молнией пронеслась мысль: выжить любой ценой. Изменить веру, соглашаться на все, если надо, даже переспать со всеми этими людьми, лишь бы остаться живой. А потом я спросила себя, захочу ли я жить после всего этого, стоит ли бороться за жизнь, от которой все равно не будет ни света, ни радости. Но умирать все равно было страшно. Хасан, самый главный и равнодушный из них, схватил меня сзади за руки и завел их так, что на спине встретились лопатки.
Я иногда понимала, что он говорит мне, потому что он знал пару слов на французском и дополнял свою речь красноречивыми жестами. И потом, он внушал такой страх и ужас, что я поняла бы его, даже если бы он говорил с равнодушным лицом, глядя на меня из-под полуприкрытых век.
Сердце билось как бешеное, словно рвалось на волю из грудной клетки. Солдаты куда-то отошли, и по тому, как неподвижно стоял Хасан, я поняла, что мы ждем их возвращения.
Послышалось мерное позвякивание, и сердце упало вниз, когда я представила, какие пыточные инструменты могут издавать такой звон. Но оказалось, что то были цепи на ногах и руках узников, которых выводили во двор, ставили в линию и опускали на колени. Они все шли с опущенными головами, видимо, понимая, что обречены. Около двадцати человек оказалось выстроенными в линию во дворике. Хасан потащил меня к первому из них. Узник поднял голову, и по блеснувшему на груди нательному кресту я поняла, что он христианин.
– Донна Анна! – услышала я знакомый голос и с трудом узнала в обросшем, грязном пленнике франтоватого Селира Анвуайе. Все наши столкновения вдруг вспомнились с новой силой, но я не испытала злорадства, увидев его поверженным. Даже воспоминание о том, какую боль он причинил Николетте, не окупало страха и страдания в его глазах.
– Я все же встретился с вами, Анна, я убедился, что вы живы, – хрипло продолжал он второпях. Я не знала, что сказать, в этот момент стоявший рядом сарацин обнажил саблю.
