Донне показалось, он имеет в виду герцога Бургундского, говоря о сладкоголосых ухажерах, и она возмутилась.
– Не все из тех, кого вы изволили назвать столь пренебрежительно ухажерами, тратят свое время на слова и песни. Они тоже совершают подвиги, но обладают еще и достаточным талантом, чтобы, ухаживая за Дамой, доставлять ей удовольствие.
– Вы ведь говорите о ком-то определенном, донна? – спросил Последний Рыцарь.
– Да, и вы тоже говорили именно о нем, – заметила донна и услышала, как он усмехнулся.
– Вы правы, – вздохнув, сказал он. – Наверно, я неправ, и он был прекрасным человеком.
– Да, – с горечью ответила донна. – Он был лучшим.
– Я знаю, – вдруг кивнул Рыцарь в маске, – именно поэтому я спас ему жизнь в самом начале этого безумного похода, в Дамьетте, когда бедуины хотели доставить его голову султану.
Донна вспомнила тех двух бедуинов, один из которых произнес страшное проклятие на допросе. Представив себе, какой опасности подвергался в ту ночь герцог Бургундский, она передернулась. Они снова посидели в молчании, прежде чем она спросила его:
– Вы так много знаете обо всех: о герцоге, обо мне, о походе – как же получается, что о вас ничего никому неизвестно?
– Но вы-то, донна Анна, знаете обо мне больше, чем остальные.
Он произнес это так странно, что я испугалась – вдруг это кто-то из тех, кого Анна знала, и если он раскроется мне, он поймет, что я не донна, потому что я не узнаю его. Кто знает, быть может, донна была знакома с ним и весьма близко…
– Я не знаю вас, – покачала я головой и закончила нашу беседу: – Доброй ночи.
Я поднялась в комнатку, легла на кровать и с наслаждением потянулась. После ванны, после такого долгого перехода хотелось спать, но я еще очень долгое время беспокойно ворочалась в постели. Мне казалось, я напрасно ушла, быть может, еще немного, и он бы решился мне открыться. Я представляла себе, каким может быть его лицо, но так ничего и не смогла придумать и заснула.
Утром после завтрака Рыцарь отвел меня в сад и сказал, что он должен отлучиться на пару дней. Мне стало страшно – вдруг он, подобно Герцогу и Августу, уедет и не вернется? Мало ли что может случиться с человеком в пустыне?
Рыцарь поспешил рассеять мои страхи. Он сказал мне, что поедет вместе с группой коптов, а потом также вернется обратно. Какое дело заставило его так срочно отлучиться, он не пожелал открыть мне. Он лишь упомянул, что разведает обстановку после переворота. Я просила его взять меня с собой, не бросать здесь одну, но он лишь пообещал вернуться как можно скорее.
– А если с вами что-нибудь случится? – я схватила его за рукав. – Возьмите меня с собой, так мне будет спокойнее.
– Если со мной что-нибудь случится, донна, за вами придут друзья, – сказал он мне, – я не стал бы бросать вас здесь, не будучи уверенным в том, что вы обязательно вернетесь к своим крестоносцам.
Я пошла провожать его. Он сел на верблюда, тот поднялся, гордо и надменно раскачивая своей головой и глядя на нас из-под полуприкрытых век. Остальные путешественники уже ждали Рыцаря у ворот.
– Берегите себя, донна, – сказал он на прощание, – постарайтесь не попасть в беду, пока меня не будет рядом, – Рыцарь нахально улыбнулся, отвернулся от меня и исчез за воротами. Началось тяжелое ожидание.
Христиане со страхом ждали, что решат мамлюки о соглашении с королем. Споры между эмирами шли уже несколько дней, но они так и не могли прийти к единому решению. Одни хотели, чтобы условия перемирия были исполнены, как и было запланировано при султане, другие настаивали на заключении нового договора. После долгих споров было решено, что Людовик ІХ вернет Дамьетту, прежде чем получит свободу. Вместе с королем освободятся и богатые сеньоры, а простые крестоносцы будут переведены в Каир. Половину выкупа, составлявшую 200 тысяч ливров, французы заплатят до отъезда из Дамьетты и вторую половину – по прибытии в Акру. В свою очередь, сарацины обещали не трогать в Дамьетте больных, продовольствие и орудия до тех пор, пока король не сможет их забрать.
Эмиры поклялись, что выполнят договор, самыми страшными клятвами, имевшимися в их вере: они отрекутся от Магомета, если не сдержат слово, будут опозорены подобно тому, кто совершает паломничество в Мекку с непокрытой головой, выгнав жену, принимает ее назад, ест свинину. Одному вероотступнику из христиан было велено составить письменно формулу клятвы достаточно убедительной, чтобы ею поклялся Людовик ІХ. Если бы король не сдержал слова, он лишился бы заступничества 12 апостолов и всех святых, король охотно согласился дать такую клятву. Но потом эмиры попросили ужесточить клятву, и ее последний пункт был таков: если король не соблюдет условия соглашения с эмирами, то будет опозорен, как христианин, отрекшийся от Христа и его заповедей, и презрит Господа, плюнет и растопчет распятие.
