Произошло столкновение крестоносцев, и силы были неравны: большая часть стояла за немедленное возвращение на Запад, они объясняли королю, что у него нет войска и что состояние его королевства требует его возвращения в Европу. Но были и такие, кто советовал королю остаться. Жоффруа де Сержин, Жан де Бомон, Пьер де Босей, де Базен и многие другие рыцари, отличившиеся в сражениях, считали своим долгом остаться здесь, оказать поддержку и помощь христианам и освободить пленных, постыдным считали они такое поспешное возвращение короля. Вильям Уилфрид молчал, стоя возле Жуанвилля, который поддерживал желающих остаться.
– А вы, сир Уилфрид? – спросил его Жан, – почему вы молчите?
– Вы забываете, милый Жан, что я лишь наполовину принадлежу Франции, у меня нет там ни земель, ни владений, я не смею советовать королю ничего. Но вы, почему вы так отстаиваете желание остаться? Не вы ли вчера признались мне, что охотно покинули бы Палестину?
– Вы не представляете, сир Уилфрид, с какой радостью я бы отправился сегодня же во Францию, но в ушах у меня звучат еще слова моего кузена, которые он сказал мне, провожая меня в поход: «Дорогой мой Жан, вы уезжаете за море, но не спешите возвращаться и помните, что любой рыцарь, и бедный, и богатый, покрывает себя позором, если оставляет в руках сарацин детей Господа нашего, с которыми отправился туда». Поэтому я готов пересилить свои чувства и желания во имя тех, кто еще остается в плену.
Вильям поразился этому, но не успел выразить своего восхищения, потому что Людовик поднялся, и споры улеглись. Король молча обвел всех взглядом и сказал так, словно каждое слово давило на него:
– Мадам королева умоляет меня вернуться во Францию, поскольку королевство в большой опасности, ибо с королем Англии нет у нас ни мира, ни перемирия. Люди Палестины, с которыми я разговаривал, просят меня остаться здесь и не дать мамлюкам захватить Святую землю. Прошу вас подумать об этом и ответить так, как вы решите, через восемь дней.
Все поднялись и вышли, и долго еще потом по коридорам слышался гул горячего спора.
Пьер де Босей удержал за рукав сира Уилфрида, когда тот выходил с Жуанвиллем из покоев короля.
– Мне нужно поговорить с вами, Вильям, – тихо сказал де Босей, увлекая Уилфрида в боковой коридор, где не было ни души. Внутри де Босея все еще шла борьба – он не был уверен, что действительно хочет открыть Уилфриду правду о его вероломной супруге, но графиня Артуасская была права, заметив, как уязвлен был Пьер де Босей, когда она раскрыла ему глаза на дружбу де Базена и Катрин Уилфрид. В самом деле, Пьер вовсе не был возмущен неверностью Катрин, он сам был не прочь приударить за ней – его задело то, что она предпочла другого. Но ему казалось, графиня не просто так завела с ним этот разговор, ей определенно хотелось, чтобы Уилфрид узнал правду о своей супруге. Что именно двигало графиней, де Босей не знал, задумываться над тайнами женской души он не любил, поэтому, отведя Вильяма Уилфрида в сторону, он поведал ему все, что знал, и все, что рассказала ему графиня, конечно, не упомянув ее имени.
В это же время Катя решила сама пойти к де Базену и выяснить, почему он все эти дни даже не попытался связаться с нею. В глубине души, прождав его неделю, она уже понимала, что что-то изменилось в их отношениях, но надежда все еще жила в ее сердце. Только увидев его, встретившись с его взглядом, услышав холодное приветствие, она поняла, что ее предчувствия оправдались.
Двое любовников молча смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Столько ночей и разговоров в полутьме, столько страсти и любви – все осталось позади, и в воцарившемся молчании оба понимали, что говорить им больше не о чем. Просто все исчезло в один миг, все очарование внезапной связи, и они поняли, что их отношения не имеют будущего.
Катя грустно улыбнулась, в беседе более не было смысла, в выяснении отношений тоже, даже сама она не могла сказать сейчас, что же было между ними. Она направилась к двери, но на выходе помедлила и обернулась. Де Базен стоял и смотрел ей вслед. Встретившись с ней взглядом, он холодно поджал губы и сделал легкий поклон. Ей показалось, что в этом движении проскользнула насмешка, и Катя заставила себя отвернуться. Едва ее глаза прервали контакт с серо-голубыми глазами рыцаря, в которые она так любила смотреть, лежа у него на груди, она стремительно вышла из комнаты. Оставшись один, де Базен опустил голову, он понимал, что больше никогда она не обернется к нему. Но он понимал, что не сможет быть ей любовником, обманывая ее мужа. И она не достойна такой участи.
Едва Катя успела вернуться, и Николетта помогла ей снять сюрко, в комнату ворвался Вадик, и Николетта выскочила из спальни, словно за ней гнались черти, так она испугалась рассерженного рыцаря. Вадик же, казалось, ее совсем не заметил. Он бросился прямо к Кате и, схватив ее, прокричал:
– Это правда? Ты и де Базен? Скажи, вы что, любовники?
