– Знаешь, о чем я думал, когда вместе с остальными видел каждый день казнь крестоносцев на площади Мансура? – нарушая молчание, спросил Вадик. – Что каждая секунда нашей жизни, каждая минута должны быть наполнены счастьем, потому что на пороге смерти нам часто кажется, что месяцы и годы были потрачены впустую. Мы вспоминаем дни, полные улыбок и смеха, но их так мало. Пока мы находимся в безопасности, нам кажется глупым делиться любовью с близкими, говорить им, что мы думаем. И только когда мы теряем их или гибнем сами, мы понимаем, что столько слов не было сказано, столько поцелуев и объятий остались неразделенными. Я думал о вас, о тебе и Ольге, мне казалось, я должен был почаще говорить вам, что вы мои подруги, что я люблю вас. Этот день никогда не вернется к нам, Катя. Сегодня больше не повторится. А ты сидишь здесь и упорно делаешь вид, что читаешь. Почему?
Слеза проложила свой путь по Катиной щеке, и она была рада, что Вадик не видел той стороны лица. Но капля упала на страницы книги. Катя подумала, что, может, спустя века кто-нибудь увидит пятно от слезы. Она захлопнула книгу и отвернулась к окну, украдкой вытирая щеку.
– Ты злишься, – вздохнул Вадик. – Но, черт побери, Катя, ведь мы с тобой не вчера родились!
«Вернее было бы сказать, завтра».
– …Мне кажется, ты вовсе не рада, что я вернулся, – с горечью произнес он.
Катя не выдержала и зарыдала, поднеся руку к лицу. Он подошел ближе, и она бросилась ему на грудь, всхлипывая от спазмов. Ей было ужасно обидно, что де Базен так и не появился у нее после того вечера в замке, ей было стыдно, что Вадик так превозносит ее, и она злилась на него за выходку с графиней. Но он по-иному расценил ее слезы.
– Мне тоже очень жаль, что она погибла. Мне не хватает ее, она всегда всего боялась, ты ее ругала, а я вас мирил. Никогда бы не подумал, что все может так закончиться, что Оля погибнет… Все это просто кошмар… Мне в первые месяцы все казалось, что я сейчас проснусь на диване в доме у барона, и вы будете рядом, и Артур, и все будут смеяться над моим сном… Но это реальность. Я видел, как убивали людей, настоящих, чувствующих, любящих, верящих до последней секунды в свое спасение, никто не мог осознать, что все это может случиться именно с ним.
Оттого, что Вадик не понял причину ее слез, Кате стало легче. Она отодвинулась, успокоилась и спросила, собрали ли нужную сумму для выкупа пленников.
– Нет, не хватает 10 тысяч ливров. Король не знает, где еще попросить о помощи, нам поступают просто копейки по сравнению с требуемой суммой. Возможно, придется ждать еще неделю, пока наберется нужная сумма, а ведь мамлюки так непредсказуемы. Король боится, что они могут озлобиться и казнить пленных.
Катя вспомнила Маргариту де Бомон, и ей стало жаль ее.
– Послушай, – вдруг сказала она, – а что если отдать королю изумрудное ожерелье?
– Какое? – спросил Вадик и, вспомнив, ужаснулся: – Да ты что, Кать, это же то самое фамильное ожерелье д'Эсте!
– Ну, да… Но ведь герцог д'Эсте с нас его не потребует. Оля погибла, мы, считай, ее наследники, а это ожерелье… оно мне покоя не дает, Вадик, оно меня измучило. Мне постоянно снятся кошмары, то оно меня душит, то тянет на дно, я ненавижу его, мне кажется, оно проклятое. Никому оно счастья не принесло – ни своему первому владельцу, ни Анне, ни Ольге… даже ребятишки, которых она купила на изумруды, и то несчастны. И я боюсь, что мне оно тоже ничего хорошего не готовит. Отдай его королю. Король к тебе хорошо относится, без его поддержки мы не останемся. Нужно избавиться от ожерелья. Так мы сможем спасти жизни крестоносцев. И пусть кошмары мучают мамлюков, но не меня.
С этими словами Катя подошла к столу и открыла сундук с многочисленными ящичками и коробочками. Достав плоскую алую коробку с золотым кованым верхом, она открыла ее и достала ожерелье. 197 изумрудов на невидимой кружевной нити из золота каскадом повисли в воздухе, словно они падали, но застыли в невесомости.
– Оно прекрасно! – сказал Вадик, с трудом переводя глаза с камней на Катю. – Не думал, что женщина способна расстаться с такой красотой.
– Способна, – сухо ответила Катя, передавая ожерелье другу. – Надеюсь, это поможет, и я действительно забуду о нем.
Ожерелье оценили в восемь с половиной тысяч ливров. Остальные деньги собрали с рыцарских орденов, и когда делегация сарацин подошла к Акре, король уже был готов отсчитать им двести тысяч золотых.
Сарацины привезли с собой весы, и все уже взвешенное крестоносцами золото было снова подвергнуто пересчету. Пока сарацины считали, один из рыцарей, ответственных за подсчет денег, сообщил королю с гордостью, что сарацины были обсчитаны на десять тысяч ливров. Король очень рассердился и велел пересчитать деньги перед ним, чтобы быть уверенным, что вся сумма целиком будет выплачена. Он велел немедленно вернуть 10 тысяч, потому что дал слово заплатить именно 200 тысяч и ни ливром меньше.
