– Ах, сир Уилфрид, – кокетливо заявила она, – как я рада видеть вас среди спасенных рыцарей! Мы все очень волновались за вас в Дамьетте.
– Мне жаль, что граф Артуасский погиб, графиня, – вежливо ответил сир Уилфрид. – Он был храбрым воином.
– Да, – вздохнув, ответила графиня, помрачнев ровно настолько, насколько того требовали приличия. – Но я молилась за всех крестоносцев и рада, что хотя бы часть вернулась к нам. Я очень переживала за вас, сир Уилфрид, – чуть слышно добавила она, потупив взор.
– Не сомневаюсь, – сделав небольшой поклон, отвечал Вильям, – вы ведь, кажется, обещали мне, что смягчите свое сердце, если я выполню ваш приказ?
– Да, – кокетливо отвечала графиня Артуасская, – я просила вас привезти мне черную жемчужину.
Взгляд графини упал на Катрин, которая стояла тут же и слушала разговор вполуха.
– Готовы ли вы исполнить свое обещание? – спросил Вильям, доставая из кармана великолепный кулон с большой черной жемчужиной, окованной в золото.
– Раз вы выполнили свое обещание, сир Уилфрид… – протягивая руку к кулону, сказала графиня Артуасская, сделав вид, что ей некуда деваться.
– Забирайте, – вдруг бросил ей кулон Уилфрид. – И оставьте меня в покое. Вам было все равно, вернусь я или нет из похода. Мне так же безразлично теперь, выполните ли вы свое обещание. Я не смею больше считать вас своей Дамой, потому что для вас никогда не был Рыцарем. Я видел даму, которая брала со своего рыцаря обет вернуться с поля битвы и не просила ничего больше. Я теперь стал другим, графиня, я не тот мальчишка, что бегал за вами, словно глупец и фигляр. Я знаю женщину, которая ждала меня и все прощала.
С этими словами сир Уилфрид притянул к себе Катрин, которая испуганно косилась на де Базена, совершенно ничего не понимая. Она была уверена, что Вильям вновь станет ухаживать за графиней. Теперь же план рушился у нее на глазах.
– Вот женщина, – прижимая к груди Катрин, говорил Вильям, – которая пошла за своим супругом в поход, презрев опасность, она пережила с ним все трудности и невзгоды. Я смотрел на нее и поражался, как она может так стойко выносить болезни и лишения, когда даже мужчины не выдерживали постоянного напряжения и начинали плакать, как дети. Вот женщина, которая, я верю, найдет в своей душе силы простить меня. Вот женщина, которой я восхищаюсь и которую превозношу выше всех. Остальные недостойны нести ее шлейф, потому что никогда не переносили того, через что прошла она. Вот моя Дама, которой я буду служить до конца своих дней!
И Вильям закончил свою пламенную речь, поцеловав сопротивляющуюся Катрин в губы. Та вырвалась, красная от стыда и гнева. Ей было неудобно перед де Базеном, но в то же время стыдно перед Вильямом. Она растерянно посмотрела на них обоих и посчитала за лучшее уйти из залы, чтобы дать всем время остыть.
Графиня стояла оглушенная, словно ей надавали пощечин, лицо ее пылало. Но постепенно бледность сменила румянец. Она сжала кулаки и вздрогнула, когда кулон больно уколол ее в ладонь. С этого момента она начала искать пути отмщения Уилфриду.
На следующий день король начал готовить оставшуюся сумму для выкупа. Монеты взвешивали на весах, по десять тысяч ливров помещалось в чашу. Взвешивали два дня, на второй выяснилось, что не хватает 30 тысяч ливров. Король поручил Жуанвиллю и Уилфриду одолжить их у маршала Ордена тамплиеров, так как магистр Гийом де Соннак был мертв. Маршал отказался открыть сундуки, ссылаясь на то, что там хранились деньги, данные Ордену в залог, и он не вправе ими распоряжаться.
Уилфрид впервые увидел, как Жан Жуанвилль потерял терпение. Обычно очень сдержанный и спокойный человек, сенешаль короля вдруг вспыхнул и закричал, что ему плевать на протесты маршала, что он должен сейчас же открыть сундуки именем короля и отдать денег на недостающую сумму. Денег нашлось только двадцать тысяч, по дороге обратно Жуанвилль просил Уилфрида не говорить никому, что он накричал на маршала. Так король решил, что маршал добровольно отдал деньги, и отправил ему благодарственное письмо.
Оставалось найти недостающие десять тысяч. Король написал во все ордена, прося выделить ему деньги, но все это требовало времени, а щедрость монашеских орденов уже не была столь высока, как в дни начала похода.
Вадик вошел к Кате, она сидела возле окна, с тоской глядя в сад. Услышав его, она даже не повернула головы. Ожидая, когда она наконец повернется к нему, он мог смотреть бесконечно долго на ее профиль с аккуратным носом, мягким подбородком и изгибом переносицы, который всегда напоминал ему вырезанные из бумаги профили дам пушкинской эпохи. Она не разговаривала с ним с праздничного ужина и ничем не желала объяснить свою обиду. Он терпеливо ждал, когда она захочет высказаться, приходя к ней каждый раз, когда у него появлялась свободная минута. Катя опустила голову к книге и заставила себя прочитать строчку, аккуратно написанную витиеватым почерком.
