«Даруй ей жизнь на небесах, пусть она станет рядом с тобою, Господи, и свет твой да светит ей», – слышал Уилфрид. Повернув голову, он увидел архиепископа де Бове, с серьезным лицом осенявшего себя крестом. Вильяму показалось, что его присутствие здесь слегка неуместно, но он промолчал, переместив свой взгляд на де Сержина. Его друг грустно улыбался, потому что сейчас священник перечислял добрые дела донны Анны. Граф де ла Марш, давший слово герцогу Бургундскому беречь Анну, вытирал платком лицо. Впереди, слева от Вильяма, на коленях молился король, и его золотистые волосы, голубые глаза, его светлый облик напомнили Уилфриду образы ангелов на витражах церкви.
После молебна Людовик ІХ собрал снова совет баронов: пришло время принимать решение. Король, дождавшись, пока все сядут и умолкнут, поднялся, осенил крестом свои уста и произнес:
– Сеньоры, я благодарен всем тем, кто посоветовал мне вернуться во Францию, и воздаю также милость тем, кто советовал мне остаться. Все вы правы, каждый по-своему. Никто из нас не равнодушен к Франции и каждый переживает за оставшихся в плену братьев. Принять решение было тяжело, я так же, как и вы, колебался между долгом перед королевством и долгом перед своими людьми и братьями по вере. Но я подумал, что если я останусь, то мне вовсе не грозит утратить свое королевство, ибо у мадам королевы много людей для его защиты. И я также знаю, что сеньоры этого края говорят, что если я уеду, Иерусалимское королевство погибнет, ибо после моего отъезда никто не осмелится оставаться здесь и защищать его. И я решил, что не допущу гибели Иерусалимского королевства, которое я приехал охранять и защищать, и сейчас я остаюсь здесь. И поэтому я обращаюсь к вам, присутствующие здесь бароны и рыцари, те из вас, кто пожелает остаться здесь со мной, могут свободно обращаться ко мне, и я дам вам столько денег, что не моя будет вина, если вы не останетесь.
Все были поражены решением короля, некоторое время в зале с высокими каменными сводами, где голос короля звучал так внушительно, царило гробовое молчание. И тут Жан Фуанон, чей брат оставался в плену в Каире, заплакал, глубоко выдохнув, словно с его плеч свалилась тяжелая ноша. Все это время он не смел подать голоса, ожидая, пока король примет решение. Подойдя к королю, он опустился перед ним на колени и произнес:
– Сир, всей душой благодарю вас за это решение. Я клянусь, что буду с вами до последнего своего вздоха, до последней капли крови, вы можете распоряжаться мною, как вам будет угодно, о средствах не беспокойтесь, я не возьму у вас ни одного золотого. Вы дали мне много больше, вы дарите мне надежду…
Король же обращал свой взор на братьев, ожидая их решения. Альфонс Пуатьерский и Карл Анжуйский переглянулись и подошли к Людовику.
– Сир, – начал Альфонс Пуатьерский, – я должен ехать.
– Я тоже, – подхватил Карл. – Но мы, конечно, вернемся, если возникнет необходимость.
Людовик горько усмехнулся. Ничего другого он не ожидал, он знал, что его братья выступают за отъезд, и, если он предоставит им свободу действий, они покинут его. Также он знал, что Роберт Артуасский, его любимый брат, несмотря на все свои недостатки и непослушание, не бросил бы его здесь. Никогда бы не бросил.
– Воля ваша, – с грустью ответил Людовик.
Многие рыцари решили покинуть Святую землю и вернуться в свои владения, но основная часть крестоносцев осталась. Спустя пять дней после последнего совета Акра провожала братьев короля и баронов, уезжавших во Францию. Они увозили с собой письма к родным и близким, письма короля королеве-матери, а также призыв Людовика к рыцарям Франции, в котором он объяснял, почему остался на Святой земле, и просил их присоединиться к нему.
Людовик ІХ еще не знал о том, что во Франции общественное горе и шок по поводу пленения и поражения короля вылилось в восстание.
