Он заметил, что донна чем-то сильно расстроена, и не стал настаивать, когда та, извинившись, вышла. Уилфрид не пошел вслед за ней, он остался у окна, ему было интересно смотреть за де Бове, как тот провожал донну взглядом, который Вильяму не удалось прочитать. Словно туманная пелена накрыла зрачки де Бове и понять, что значил его взгляд, в тот момент было невозможно. Но он смотрел ей вслед, смотрел долго, пока король не отвлек его вопросом о результатах встречи, и Вильяму не понравилась та улыбка, с которой де Бове повернулся к королю. Словно архиепископ нашел решение проблемы, и оно его позабавило.
– Сперва расскажите мне, сир, как же спаслась донна Висконти?
Король тоже напрягся, внимательно посмотрев на де Бове, прежде чем ответить.
– Герцогиню Бургундскую, как и меня, спас Последний Рыцарь, – наконец ответил он. – Мы поговорим о спасении донны позже, архиепископ, давайте вернемся к делам.
Де Бове кивнул и только сейчас заметил наблюдающего за ним Уилфрида.
Спустя десять минут, когда он спускался по широким каменным ступеням дворца, Вильям все еще не мог определиться окончательно – что же именно мог значить тот обращенный к нему взгляд. Он не мог уловить в нем угрозы, но, зная архиепископа и все еще помня о том дне, когда де Бове чуть было не поджарил его, Уилфрид думал, что тот не смирится с возвращением донны и наверняка придумает, как испортить ей жизнь.
Донна не стала возвращаться домой после встречи с королем. Она села на лошадь и направила ее из города в оливковую рощу, в которой совсем недавно встретилась с друзьями. В жаркой тишине рощи были слышны лишь неутомимые цикады.
Он оставил ей все свое имущество! Он заботился о ней даже на смертном одре, понимая, что Анна уже никогда не будет с ним, но все же думал о ней и любил… Анна закрыла лицо руками, хоть в роще не было не единой души. Ей было так стыдно, так горько, так одиноко, она не хотела, чтобы даже небо видело ее горящие щеки. Какая дура! Боже мой, какая же она дура, что не любила его, что не позволяла себе быть с ним рядом. Он бы никогда не разочаровался в ней, он был бы ей верной поддержкой… Быть может, он был бы осторожнее и не погиб бы так безрассудно…
«Гийом, Гийом, простишь ли ты меня? Узнаешь ли там, на небесах, что я люблю тебя и раскаиваюсь в своей холодности? Друг мой, как же я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал».
Ей было сладко оплакивать его в звенящей тишине Святой земли, за свободу которой он отдал жизнь. Ее удивляло то, что чем больше проходило времени со смерти герцога, тем больше она думала о нем.
По дороге домой она незаметно для себя завернула к церкви святого Илии и зашла внутрь. Своды собора хранили прохладный воздух, в церкви звучал хор – дети готовились к воскресной мессе и разучивали псалмы под руководством клирика. Анна села на скамью и помолилась. Ей нравилось, входя в церковь, ощущать, что каждое ее движение становится медленнее, ласковее, словно время замедляет свой ход, давая ей возможность подумать о вечном. Пропадала суета, стены древнего храма поглощали все ненужные заботы и мысли, оставляя лишь главную заботу о душе, о связи с Богом, о связи с вечным миром, который будет длиться, даже когда мы перестанем ощущать его.
Донна заметила отца Джакомо: старик медленно двигался к ней по проходу. Он ласково благословил ее дрожащей рукой и присел возле. Плача и вздыхая, донна рассказала ему все свои муки и сомнения и, уже произнося их, почувствовала облегчение.
– Господь с тобою, дочь моя, – утешал ее отец Джакомо. – Ты не должна чувствовать себя виноватой. Такова была воля Бога, он закрывал тебе глаза, чтобы потом открыть. Эта потеря была послана тебе как урок. Прими же то, что тебе предписано судьбой: если герцог хотел, чтобы именно ты распоряжалась его имуществом – побори свою гордыню, прими с благодарностью его помощь. И не терзай себя более сожалением о том, что не любила его, когда он был с тобой. Ты любила его. Это было видно, Анна. Я видел, что вы оба стремитесь друг к другу, но у вас было мало времени.
Он перекрестил ее, и она поцеловала его морщинистую руку. Отец Джакомо так изменился и состарился, что донна с трудом узнала его, когда впервые увидела после возвращения из плена. Глаза и губы впали, скулы вылезали угловатыми костями, волосы не скрывали обтянутый морщинистой кожей череп. На лице стал выделяться нос, седые брови, подбородок. Отец Джакомо утратил былую гордую походку, сгорбился, стал двигаться медленно, шаркая ногами. Анна вспомнила, что впервые заметила его постаревшим в то утро, когда ее везли на казнь в телеге. С того дня прошло много времени, и отец Джакомо стал живым воплощением старости.
