— Как насчет ордера на обыск?
Реммер сдержанно улыбнулся.
— На каком основании?
Маквей поднял на него глаза.
— Пошли отсюда.
Фон Хольден наблюдал по монитору, как детективы спускаются по лестнице и уходят. Десять минут назад он вернулся от Шолла и застал в своем кабинете Каду, пытавшегося дозвониться Авриль Рокар. Увидев фон Хольдена, Каду обрушил на него поток жалоб. Минуту назад ее номер был занят! А теперь никто не берет трубку! Разозлившись, фон Хольден напомнил, что он приехал в Берлин не в отпуск. Тут-то и появилась полиция.
Фон Хольден распорядился задержать детективов на пару минут за дверью, пока в гостиной усядутся на свои места две секретарши и охранник. Все прошло как по маслу, и сейчас он смотрел на закрывшуюся за полицейскими дверь. Вдруг он заметил, что Маквей оглядывается, изучая внешний вид дома, и свирепо повернулся к Каду.
— Надо быть идиотом, чтобы звонить отсюда в отель. — Его голос хлестал, как стальной прут.
— Сожалею, герр фон Хольден, — извинялся Каду, но в голосе его не чувствовалось раскаяния. Он не намерен лебезить перед молокососом на пятнадцать лет моложе себя.
Весь мир, думал фон Хольден, пусть катится к черту, когда речь идет об Авриль Рокар. Он холодно посмотрел на Каду.
— Хорошо. Перестаньте злиться. Завтра все это не будет иметь никакого значения.
Минутой раньше он хотел сказать Каду, что Авриль Рокар погибла, но теперь подумал, что это рискованный шаг и неизвестно, как отреагирует на это известие Каду. А как приятно было бы сказать о смерти Авриль Рокар именно Каду. И еще кое-что добавить — Авриль Рокар была не только прекрасным снайпером и красивой девушкой, но еще и осведомителем фон Хольдена внутри парижского сектора, его доверенным лицом и любовницей. Поэтому он и вызвал ее в Берлин — во-первых, чтобы укрепить безопасность Либаргера во время церемонии, а во-вторых, когда все закончится, себя потешить. Посыпать соль на рану Каду было бы приятно, но несвоевременно и нецелесообразно. Каду вызвали в Берлин, потому что требовалось его личное участие на одном из этапов операции. Поэтому фон Хольден промолчал.
Осборн старался не думать о Вере. Но его мысли метались, кружились вокруг одного и того же. Предположение, что Вера входит в
В гуле таверны, в которую считает свои долгом зайти каждый турист в Берлине, едва слышалось бормотание маленького транзистора Шнайдера. Вдруг головы в соседних кабинках начали поворачиваться в их сторону. Шнайдер прибавил громкости. Диктор говорил что-то о Вере Моннере, и у Осборна сильно забилось сердце.
— Что, черт возьми, он говорит? — Он схватил Шнайдера, за руку.
— Полегче, — сказал Шнайдер, а Литтбарский насторожился. Осборн отпустил руку Шнайдера, и Литтбарский успокоился.
— Что о ней сказали? Переведите, пожалуйста!
Шнайдер видел, как у Осборна под кожей на скулах заходили желваки.
— Полиция задержала мисс Моннере в церкви Святой Марии в Мартирсе, — перевел он.
В церкви? Что делала Вера в церкви? Снова мысли Осборна заметались. Он не мог припомнить, говорили ли они когда-нибудь о религии.
— Когда ее задержали?
Шнайдер покачал головой.
— Не знаю.
— Лжете. Знаете.
Литтбарский снова насторожился.
Шнайдер взял приемник и встал.
— У меня есть приказ: если случится что-то непредвиденное, немедленно доставить вас в отель.
Не обращая внимания на Литтбарского, Осборн снова схватил Шнайдера за руку.
— Шнайдер, мне страшно тяжело, я не могу понять, что происходит, и не пойму, пока не увижусь с ней....
Я не хочу, чтобы первым до нее добрался Маквей! Проклятье, Шнайдер... Прошу вас, помогите мне.
Шнайдер пристально смотрел на него.
— Я все понимаю и вижу по вашим глазам. Вы от нее без ума. Я правильно сказал, американцы так говорят — без ума от нее?
— Да, да, правильно. Я без ума от нее. Отвезите меня к ней, прошу вас.
— Вы уже один раз сбежали от меня.
— Этого больше не случится, Шнайдер. Во всяком случае сейчас.
Фон Хольден раздраженно посматривал по сторонам, на тонущий в тумане город. Трасса была перегружена. Он то притормаживал, то набирал скорость, то совсем останавливался, и так каждые несколько минут.
Он не мог прийти в себя от злости и обиды. Трое из четверки, которую ему поручено ликвидировать, вломились в его офис и потребовали, чтобы их обслужили, как в бакалейной лавке... А он беспомощно отсиживался в запертой комнате, не решаясь высунуть нос, и только молился, чтобы какая-нибудь мелочь не вызвала подозрений и не навлекла обыска федеральной полиции...
И все — из-за нелепой эмоциональности Каду, его привязанности к женщине, которая не испытывала к нему ни малейшего интереса, если не считать информации Интерпола, проходившей через его руки. И тут в его голове сложились последние детали предстоящей операции.
Гаупт-штрассе, 72. 12.15.
