– Мы не хотели, чтобы они уехали с пустыми руками, – объяснила Дора.
– Они не уехали с пустыми руками, – сказал дядя Альберта. – Чуть в стороне от изготовленных вами сокровищ они нашли два образца настоящей римской керамики, которые заставили всех до единого благодарить звезды за то, что он родился счастливым маленьким антикваром.
– Это были наши кувшины, – заявила Элис. – Значит, актиквары действительно купились!
И она поведала о том, как мы принесли кувшины и закопали их при лунном свете в кургане; остальные слушали с глубоким почтительным интересом.
– На этот раз у нас все здорово получилось, не так ли? – заключила она тоном вполне заслуженного триумфа.
Но Освальд почти с самого начала рассказа заметил, как странно смотрит на Элис дядя Альберта. У Освальда возникло ощущение, что надвигается нечто такое, что раньше уже несколько раз леденило его благородную кровь. Молчание дяди Альберта заморозило эту кровь прямо как в Арктике.
– Не так ли? – повторила Элис, не сознавая того, что уже уловил ее чуткий брат. – У нас ведь получилось их провести?
– Раз ты так настойчиво спрашиваешь, – заговорил наконец дядя Альберта, – не могу не признать, что у вас это действительно получилось. Горшки на верхней полке библиотечного шкафа – римская керамика. Амфоры, которые вы спрятали в кургане, вероятно (не могу сказать наверняка) бесценны и принадлежат владельцу этого дома. Вы их стащили и закопали. Председатель Мейдстоунского антикварного общества увез их в сумке. Что вы теперь собираетесь делать?
Мы с Элис не знали, что сказать и куда посмотреть. Остальные усугубляли наше болезненное положение невежливым гудением, утверждая, что мы не так умны, как себе вообразили.
Наконец воцарилась очень неприятная тишина.
Освальд встал и сказал:
– Элис, выйдем на минутку, я хочу с тобой поговорить.
Поскольку дядя Альберта не давал никаких советов, Освальд решил не спрашивать его разрешения.
Элис с Освальдом вышли в сад, сели на скамейку под айвой и пожалели, что попытались сыграть собственную шутку с антикварами. «Частную распродажу», как назвал это впоследствии дядя Альберта. Но, как почти всегда бывает, сожаления не помогли; надо было что-то предпринять.
Но что?
Освальд и Элис сидели в безмолвном отчаянии, а с лужайки доносились веселые беззаботные голоса: бессердечные юнцы играли в пятнашки. Как они могли играть в такое время, не понимаю! Освальд не стал бы играть в пятнашки, когда его брат и сестра угодили в ужасный переплет, но Освальд – исключение из правил. Правда, Дикки позже сказал мне, что все решили, будто дядя Альберта просто над нами подшутил.
Сумерки все больше сгущались, плоды айвы уже с трудом можно было отличить от листьев, а Элис с Освальдом все сидели, измученные тяжкими мыслями, и ничего не могли придумать. Наконец, совсем стемнело, взошла луна… И тут Элис вскочила – как раз в тот миг, когда Освальд открыл рот, чтобы сказать, что кое-что придумал.
– Я знаю, что делать! – воскликнула она. – Пошли, Освальд.
Они ушли в дом.
Освальд был слишком горд, чтобы спросить у кого-нибудь совета, он просто небрежно спросил, нельзя ли им с Элис на следующий день съездить в Мейдстоун – купить проволочную сетку для кроличьей клетки и еще кое-что.
Дядя Альберта ответил:
– Да, конечно.
Освальд и Элис поехали на поезде вместе с управляющим фермы, который отправился покупать овец и свиней. В другое время Освальд не смог бы расстаться с управляющим, не увидев купленных свиней, но не в этот раз. Они с Элис несли на плечах груз воровства, пусть и невольного, и никакие свиньи не могли увлечь юного благородного Освальда, пока позорное пятно не будет смыто.
Итак, он проводил Элис к секретарю мейдстоунских антикваров, но мистера Тернбулла не оказалось дома. Горничная любезно сообщила, где живет председатель, и вскоре дрожащие ноги несчастных брата и сестры ступили на безупречно чистые гравийные дорожки виллы Кэмпердаун.
Мы спросили, дома ли мистер Лонгчампс, и нам ответили, что дома. Затем, обуреваемые неописуемыми чувствами, мы ждали хозяина виллы в большой комнате с книгами, мечами на стене и застекленными полками. Лежащие под стеклом вещи казались паршивым разномастным барахлом, но мистер Лонгчампс был коллекционером, а значит, хватал все подряд, как бы уродливо и глупо эта вещь ни выглядела, лишь бы она была старой.
Хозяин вошел, потирая руки, и очень любезно поздоровался. Он сказал, что прекрасно нас помнит, и спросил, чем может нам помочь.
Освальд в кои-то веки лишился дара речи. Он не мог найти слов, чтобы признаться, каким он был ослом. Но Элис вылеплена из менее деликатного теста. Она сказала:
– О, нам ужасно жаль, и мы надеемся, что вы нас простите, но мы решили, что вам и всем другим бедным дорогим антикварам будет очень жаль проделать такой долгий путь и не найти ничего римского, поэтому мы положили несколько кувшинов и других штук в курган, чтобы вы их нашли.
