– Что случилось? – спросили мы, а Дейзи с Дорой стали гладить Денни по спине, уговаривая ответить, но он только ревел и повторял, что ничего страшного, дескать, пусть мы уйдем и оставим его, а на обратном пути захватим.
Освальд подумал, что, скорее всего, у Денни заболел живот, и ему не хочется говорить об этом при всех. Поэтому Освальд велел остальным немного пройтись, а сам спросил:
– Ну, Денни, не будь юным ослом. В чем дело? Живот болит?
Денни перестал плакать, чтобы как можно громче выкрикнуть:
– Нет!
– Ну тогда хватит все портить, – сказал Освальд. – Не будь дураком, Денни. В чем дело?
– Ты не скажешь остальным, если я призна́юсь?
– Не скажу, если ты не хочешь, – великодушно ответил Освальд.
– Ну дело в ботинках.
– Так сними их, парень.
– Ты не будешь смеяться?
– НЕТ! – воскликнул Освальд так нетерпеливо, что остальные оглянулись, чтобы понять, почему он кричит. Он отмахнулся и со смиренной нежностью начал расстегивать ленточные «сандалии». Денни позволил ему это сделать, не переставая плакать.
Когда Освальд снял первый ботинок, тайна открылась ему.
– Ну знаешь! Из всех тупоумных… – сказал он с подобающим случаю негодованием.
Денни струхнул – хоть и сказал потом, что ничего подобного, но он ведь не знает, что значит слово «струхнул», и если он не струхнул, тогда и Освальд не знает, что это такое.
Когда Освальд снял ботинок, он, естественно, бросил его и пнул, и вдруг оттуда выкатилось множество маленьких желтых штучек. Освальд повнимательнее к ним пригляделся и понял, что это расколотые горошины.
– Может, скажешь, почему ты свалял такого дурака? – спросил кроткий рыцарь с вежливостью отчаяния.
– Ой, не сердись, – сказал Денни. Теперь, когда с него сняли ботинки, он согнул и разогнул пальцы ног и перестал плакать. – Я знал, что пилигримы кладут горох себе в башмаки… И… Ты только не смейся!
– Я не смеюсь, – ответил Освальд все с той же горькой вежливостью.
– Я не хотел говорить вам, что собираюсь сделать, потому что мечтал сыграть лучше всех и подумал – если вы узнаете о моей идее, вам тоже захочется, а вы ведь не хотели совать горох, когда я об этом заикнулся. Поэтому я просто положил горсть в карман и совал в ботинки по горошинке-другой, когда никто не видел.
Про себя Освальд подумал: «Жадный олух». Ибо желать, чтобы у тебя было больше, чем у остальных, – это жадность, даже если речь идет о добродетели. Но вслух Освальд ничего не сказал.
– Видишь ли, – продолжал Денни, – я действительно хочу быть хорошим. И если паломничество помогает стать хорошим, надо паломничать правильно. Пусть у меня поболят ноги, я не против, если это навсегда сделает меня хорошим. Кроме того, я хотел сыграть основательно. Ты всегда говоришь, что я играю спустя рукава.
Сердце доброго Освальда тронули последние слова.
– По-моему, ты и так достаточно хорош, – сказал он. – Я приведу остальных… Нет, они не будут смеяться.
Когда мы все вернулись к Денни, девочки принялись над ним хлопотать, но Освальд и Дикки с серьезным видом стояли в стороне. Они были достаточно взрослыми, чтобы понять, что быть хорошим – прекрасно, но в конце концов нужно как-то вернуть мальчика домой. Они как можно вежливее выразили эту мысль, и Денни сказал:
– Все в порядке, меня кто-нибудь подвезет.
– Думаешь, можно все исправить, если тебя подвезут? – сурово спросил Дикки.
– Можно, если дело касается ног, – ответил Денни. – Я запросто найду того, что подкинет меня до дома.
– Только не здесь, – сказала Элис. – По этой дороге никто не ездит… Но большая дорога как раз за поворотом, там, где телеграфные провода.
Дикки и Освальд сцепили руки в «стульчик» и вынесли Денни на большую дорогу. Там мы уселись на обочине и принялись ждать. Долгое время мимо никто не проезжал, если не считать повозки пивовара. Мы, конечно, его окликнули, но он так крепко спал, что не услышал, и никто из нас не догадался быстрее молнии выскочить на дорогу и схватить лошадей под уздцы. Только когда повозка скрылась из виду, всем нам разом пришла в голову эта мысль.
Пришлось и дальше сидеть у пыльной дороги, и многие паломники ворчали, что лучше бы мы никогда не пускались в путь. Освальд не высказывал таких бесплодных сожалений.
Наконец, когда отчаяние начало терзать даже душу Освальда, послышался быстрый топот лошадиных копыт, и показалась двуколка, в которой сидела единственная дама.
Мы приветствовали ее, как потерпевшие кораблекрушение отчаявшиеся моряки приветствуют парус.
Двуколка остановилась. Дама была не очень старой – после мы узнали, что ей двадцать пять лет – и веселой с виду.
– Ну, в чем дело? – спросила она.
– У этого бедного мальчика очень болят ноги, – сказала Дора, показав на Дантиста, который заснул на обочине, как всегда, с приоткрытым ртом. – Вы его не подвезете?
– Но почему вы так одеты? – спросила дама, глядя на наши ракушки, сандалии и прочее.
Мы объяснили.
– А что у него с ногами? – спросила она.
Мы рассказали и об этом.
– Бедный малыш! – проговорила она. У нее был очень добрый вид. – Куда вы хотите добраться?
Мы и это сказали. Мы ничего от дамы не скрыли.
