Войдя, бабка Нюша остановилась и пропустила вперед начальницу. А та, холодно поздоровавшись с подчиненными, прошла в другую дверь, что была налево, у стола, на котором стояло что-то непонятное, угловатое, под черным клеенчатым чехлом.
— Проходите, — позвала начальница, оставив открытой дверь своего кабинета.
Бабка Нюша поспешно вошла в кабинет и прикрыла за собой дверь. Второпях она прихлопнула себе ногу, но начальница, слава богу, этого не заметила. Сняв свое светлое пальто и шляпку, похожую на кривой горшочек на смятом блюде, начальница все это повесила на гвоздь за шкапом. Затем она посадила бабку Нюшу на стул и спросила:
— Ну, что с вами, бабушка?
— Пенсию бы мне…
— Откуда вы?
Бабка Нюша рассказала.
— Живете одни?
— Одна. Смолоду одна, как мужа убили… в революцию еще, осенью, уж картошку копали…
— Где же он погиб?
— Дома.
— Дома? И кто же его?
— Так кавалеристы. И Сеня мой был кавалерист. В Шабунине стояли.
— А чьи это были кавалеристы?
— Сенины. Он их обучал.
— Он их обучал, и они его убили? А за что?
— Да вроде как учил их супротив власти.
— В революцию, осенью… — промолвила про себя начальница. — А вы не помните, против какого правительства он учил воевать своих кавалеристов?
— А пес его, прости господи, знает…
— Ну, а за кого он воевал?
— Так за тех, кто царя спихнули.
— Значит, против старой власти? За красных, значит?
— За их, за их. Иконки мои поснимал. Бить не бил, а поснимал.
— Ну, а документ у вас о его гибели не остался? Бумажки никакой не давали?
— Дадено! Как не давали! — И бабка Нюша вывернула из-за пазухи свои документы на стол.
Начальница долго вчитывалась в пожелтевшую, развалившуюся на четыре части бумажку, а бабка Нюша часто вытирала щипком свои и без того сухие губы, осторожно дыша ртом, чтобы не сопеть.
— Вы нигде, кроме колхоза, не работали?
— Не-ет, — похолодев, соврала бабка Нюша.
— Ну, это все равно. Вы давно имели и имеете сейчас право на пенсию как жена красного командира, погибшего в результате мятежа в учебном отряде.
— Так я получу?
— Обязательно получите!
— Ой милая! — воскликнула бабка Нюша, и ее руки мелко задрожали на столе. — Вот спасибо-то! Как же это…
Она опять заплакала.
— А много ли дадут-то?
— Думаю, что немного.
— Хоть бы рублей двадцать мне…
— Двадцать? Дадут и побольше, — улыбнулась начальница. — А что же вы раньше не хлопотали?
Бабка Нюша объяснила ей, что раньше, когда у нее были силы, то и пенсия была не нужна, а как стали подкашиваться ноги да стало гудеть в голове, так и начала подумывать о пенсии. Она также сказала, что показывала бумажку «начальству всякому», но из этого ничего не получилось. Она чуть не проговорилась, что показывала бумажку и отцу Серафиму, но вовремя зажала рот рукавицей. «А что, как начальница спросит про отца Серафима?» — подумала она с ужасом. Но начальница не спросила. Она только качала головой, слушая, а потом пообещала уладить дело и сообщить о решении письменно.
Бабка Нюша, невзирая на свои семьдесят два года, как на крыльях выплыла на лестницу. «Счастьище-то привалило, — горячо шептала она. — Деньжищи-то как с неба упали. Недаром ладонь чесалась!» Ноги и руки ее все еще сильно тряслись от только что пережитого, а в висках и ушах гулко стучало. Когда она вышла на улицу, ей вдруг сделалось худо. Снег показался черным, голову словно кто резко повернул из стороны в сторону, и бабка Нюша, опершись о стенку, сползла по ней на снег.
Обморок был коротким. Кто-то поднял ее. Что-то спрашивали, но она твердила: «Сама. Сама». И тихо пошла к рынку, ощущая слабость во всем теле и вкус крови во рту.
«Пенсия! — с радостью думала она. — Слава богу! Теперь не буду морить себя. А что это у них стояло там, на столе-то? — неотвязно лезла в голову мысль. — Чего такое? Спросить бы. И покрыто, главное дело. Это чтобы не видали, значит. А кнопочки-то беленьки видать… Слава богу: пенсия!»
— О! Бабка Нюша! — крикнул ей Разгуляев, когда она вошла в мясной ряд. — Как ты скоро! А я тут совсем уморился. Смотри — на рынке нет никого со свининой. Хватают — только дай. Вот те и вторник!
Он двигался за прилавком в белом с желтыми пятнами переднике, рубил мясо и громко разговаривал:
— Ой! Бабка Нюша, чуть не забыл! Сбегай-ка, принеси мне полжизни! Озяб я. — И он подал ей через прилавок три рубля.
Она принесла ему бутылку водки и вытряхнула из рукавицы сдачу.
— Свининки хошь? — спросил ее Разгуляев.
— Что ты! Спаси бог: пост.
— Пост! Да твой поп, отец Прохиндей, жрет мясо на неделе семь дней!
Она ничего не ответила, но почему-то вспомнила своего барашка, которого она отдала священнику как раз в пост. Правда, тогда к отцу Серафиму приезжал сын, доктор из города. «Но неужели доктор ел мясо один?» — мелькнула у нее нехорошая мысль, и она застыдилась.
Она поела из своего мешочка и сказала, что пойдет потихоньку к дому.
— Давай, давай шпарь! Я тя нагоню! — крикнул Разгуляев, повеселев от водки. — Я через часок закончу. Давай шпарь!
