– Пообещай мне. – Соня вдруг отстранилась и посмотрела на сыщика очень требовательно. – Если ты не уничтожишь этот перстень или не отдашь его кому-нибудь… Пообещай, что никогда не попытаешься узнать, сколько лет я проживу. Я, мама и папа, и Полина, и другие близкие люди. Я не хочу знать и не хочу, чтобы ты знал.
– Даже если ты вдруг серьезно заболеешь?
– Даже так. Никогда.
– Я думал, тебе, наоборот, будет любопытно разобраться, как эта штука работает. Ты же любишь загадки.
– Мне любопытно. Мне страшно любопытно. И от этого просто страшно.
– Хорошо. Я обещаю. Ты больше не сердишься?
– Нет, – покачала головой Соня. – Но теперь я за тебя очень волнуюсь. Не знаю, что хуже.
– Я, честно говоря, думал, что ты вообще охладела к расследованию и к сыскной работе.
– Нет. То есть не совсем. Просто… у меня ведь есть и свои дела. Они тоже важны.
– И я рад, что ты нашла занятие по душе. По крайней мере, опусы Непейкова гораздо безобиднее древних артефактов.
Соня грустно улыбнулась:
– И безобиднее тетушки.
Разговор внезапно прервал чей-то окрик:
– Софья! Я жду!
В нескольких метрах, у Итальянского грота, выпрямившись как цапля, стояла тетушка Леокадия.
– Легка на помине, – вздохнула Соня. – Я пойду.
Самарин встал, кивнул тетушке издалека, рассеянно поцеловал Соню и ушел, не имея ни малейшего желания здороваться и общаться с мадам Томиловой.
У Сони же, увы, выбора не было.
– Софья, это крайне неприлично, – вместо приветствия поджала губы Леокадия Павловна. – Позволять мужчине распускать руки, а тем более целоваться на публике! Что подумают люди?
– Подумают, что я безмерно счастлива, – натянуто улыбнулась Соня. – Прекрасно выглядите, дорогая тетушка. Лечебные процедуры явно идут вам на пользу. Или это новая шляпка так вас освежает?
– Старая. Нынешняя мода совершенно непрактична. Как защищать лицо от солнца в шляпе, напоминающей маленький горшок? Почти без полей?
– Вы совершенно правы, мне этот фасон тоже кажется нескладным. Осторожно, тут яма, давайте обойдем по тротуару.
– Что за местная манера – постоянно что-то копать в самом центре и бесконечно перекладывать поребрики?
– Я слышала, что градоначальник Русланов ведет инженерные изыскания по прокладке метрополитена.
– О боже! Этот провинциальный шик неистребим. Метрополитен в Москве. Право, не стоило бы так откровенно пыжиться перед столицей. В Петербурге подземные поезда пока только в прожектах.
«Само собой, – подумала Соня. – Копать очень глубоко придется. Зато в таком подземелье можно так спрятать артефакт, что никто никогда не отыщет…»
Прошел первый день из трех заявленных.
Никто из зубатовской семейки не явился. Не позвонил, не написал. Все хранили полное молчание. Это было похоже на затишье перед бурей.
В здании Сыскной полиции все так же неслышно мелькали серые пиджаки. И Митя вдруг понял, что давно не видел Ламарка. Обычно тот пару раз в неделю собирал короткое совещание. А тут – тишина. Это было странно.
Вишневский молча оставил на столе очередной отчет, который Митя даже не открыл. Горбунов почти весь день провел где-то вне стен полиции. Младший сотрудник Афремов заглянул в кабинет ближе к вечеру – хмурый и осунувшийся.
– Я это… выяснил, – буркнул он. – Все эти разы… Почти все. Я общался с Надеждой. Она мне нравится. И я ей, кажется, тоже.
– Хорошо, – кивнул Митя.
– Она же ни при чем, да? – с вызовом спросил Мишка.
– Я не знаю, Миша, – устало ответил Самарин. – Я уже ничего не знаю.
Афремов лишь сверкнул глазами и хлопнул дверью.
А Митя погрузился в какое-то оцепенение. Осталось двое суток. А потом что? Он и сам не понимал, как действовать дальше. Может, и вправду применить артефакт, как он и грозился?
Пустой блеф.
Самарин понятия не имел, как использовать предполагаемое «оружие». И главное – против кого.
Митя собрал бумаги в стопку, почесал за ухом Карася, уснувшего под лампой. Погасил свет. Доехал до дома. Поужинал, не разбирая вкуса еды. Позвонил Соне, выслушав от нее последние новости и тут же совершенно забыв подробности разговора. Принял душ. Упал в кровать…
…и снова очнулся за рабочим столом, который справа освещала зеленая лампа.
Лампа была на первый взгляд та же. И не та. Похожа на привычную, но лампочка внутри очень яркая и странной формы. Под лампой не было кота. И стол был другой – дорогой, лакированный, дубовый. Перед ним, образуя букву «Т», стоял еще один – длинный, с рядами кресел по бокам. Вдали – гораздо дальше, чем обычно, – темнело окно с тяжелыми бархатными шторами по бокам. А за ним сверкали вечерние огни. Кабинет был… начальственный.
Сыщик ощутил это как-то сразу, поерзав в большом и удобном кожаном кресле. Мите казалось, что он как будто… раздвоился. Словно он, Дмитрий Самарин, высокого чина полицейский, в этом кресле сейчас сидел. И точно знал, что кресло и кабинет – его. А одновременно как бы со стороны за собой наблюдал. И удивлялся.
Тому Самарину было около сорока. Черты лица у него огрубели, прическа изменилась, а фигура раздалась в плечах. И на среднем пальце правой руки у того Самарина было кольцо. То самое. С рубином.
