Посредник полностью

Она ушла, продолжая всхлипывать. А Дмитрий подошел к окну, прикрыл глаза и повертел головой. Размял шею. Вздохнул. Потянулся к телефонному аппарату на тумбочке.

Аппарат тоже был непривычный – черный, блестящий и… коренастый какой-то. Тот Самарин снял трубку и, не вызывая телефонистку, сразу набрал номер.

– Слушаю, – отозвались там.

– Это я, – хрипло произнес Самарин.

Пауза в трубке длилась почти десять секунд.

– И года не прошло. – Теперь Митя узнал голос повзрослевшего Глеба Шталя. – Чего хотел?

– Просто узнать, как дела.

– Нормально, – ответил Глеб. – Как сам?

– Так же. Я подумал… Все-таки десять лет прошло, как… – Тот Самарин нервничал и пытался подбирать слова. Это давалось ему нелегко. – Мы же взрослые люди и способны забыть старые обиды. Мы могли бы снова общаться… как раньше.

Шталь опять взял паузу.

– Митя, как раньше уже не будет. Никогда. Мы можем общаться. Но. Условие ты знаешь. Оно не изменится. А ты, как я понимаю, ничего менять не хочешь.

– Все сложно, Глеб.

– Все проще простого. Ты выбрал. Я тоже. Это у тебя никого нет, а мы с Олей все еще хотим ребенка. И я не подпущу тебя к своей семье на выстрел, пока ты не избавишься от этой… дряни. Ты понял?

Тот Самарин молчал. А Митя растерянно перебирал в голове версии. Что надо было сделать с Глебом, чтобы он так себя вел?

– Я понял. Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я в порядке, пока ты находишься как можно дальше. Извини, мне пора.

Короткие гудки…

Тот Самарин очень аккуратно и спокойно положил трубку на аппарат.

И с размаха заехал кулаком в стену. Так, что посыпалась штукатурка, а от кольца в стене осталась приличная вмятина.

Митя поднес руку к лицу и четко увидел сбитые костяшки, ободранную кожу, красные кровяные капли вперемешку с белой крошкой, вишневый блеск рубина на кольце…

И проснулся.

Последняя вспышка боли была настолько яркой, что он невольно поднес руку к глазам. Целую, не сбитую. Без всякой крови и колец.

«Чертовщина какая. Так я совсем перестану хотеть спать», – подумал Митя, приходя в себя и глядя в потолок.

Потолок был свой, родной. И комната тоже. Дома было тихо.

Лишь откуда-то издалека доносился негромкий мерный скрип. Митя прислушался. Нет, не скрип.

Наверху, в квартире музыканта Яворского, скулила собака. Тихо и жалобно.

Из стопки свежих писем Соня сразу выудила конверт со знакомыми уже кругленькими буквами. Переписка с таинственной Н. (она все-таки оказалась барышней!) продолжалась. Софья вдруг поняла, что ждет этих писем с нетерпением. Особенно сейчас, когда Полина улетела за океан, а Митя настолько погрузился в работу, что совершенно забыл о других делах.

Беседовать с новой подругой (Натальей? Надеждой? Ниной?) было увлекательно. И Соня уже не разбирала, помогает ли она этой перепиской больше собеседнице или самой себе. Впрочем, не все ли равно? Хорошее приятельство и дружба – отношения обоюдные. Ты что-то даешь другу словами, он возвращает. И обоим от этого тепло. С приятным тебе человеком можно вместе и порадоваться, и погрустить. А подруга по переписке Соне все больше нравилась.

«Здравствуйте, Соня! Я очень смеялась и в то же время переживала, читая ваши впечатления о визитах с тетушкой Леокадией в больницы и другие учреждения. Вижу, вам порой непросто держать себя в руках и оставаться вежливой и учтивой. Я вами восхищаюсь. А тетушку вашу немного жалею.

В месте, где я выросла, тоже была одна пожилая прихожанка с непростым характером. Много ворчала и часто была раздражена. Моя наставница говорила, что не следует принимать это недовольство на свой счет, что часто внешняя неприязнь – лишь отзвук внутренней боли и одиночества.

Бывает, что человек теряет себя в заботе о других. Теряет настолько, что сам уже не помнит, кем он был и о чем мечтал. И оттого бьет людей словами в надежде, что они его не забудут. Даже такого – обиженного и возмущенного. Может быть, и вашей тете просто нужно немного внимания оттого, что ей одиноко?