Митя лишь успел удивиться, что автомобиль выглядит как-то… округло, и на передней решетке радиатора у него большая трехлучевая звезда. А потом посмотрел в окно и изумился еще больше. За стеклами пролетала Москва – знакомая и незнакомая одновременно. На дорогах не видно было извозчиков, а катились автомобили. Много. И еще ездили странные трамваи – не по рельсам, а прямо по асфальту. И за ними тянулись длинные рога, цепляясь за провода наверху. Проводов тоже было много. И ярких фонарей. И здания как будто стали выше…
Он не успел рассмотреть все подробно, когда автомобиль въехал во двор и остановился у парадного входа. Шоффер выскочил, открыл дверь и приложил руку к фуражке:
– Завтра как обычно, Дмитрий Александрович?
– Да. Свободен.
Швейцар у входа распахнул дверь прежде, чем в нее позвонили. Склонился в поклоне, приняв у Самарина пальто.
– Доброй ночи, Дмитрий Александрович. Ужин прикажете подавать в столовую или в кабинет?
– В кабинет.
– Дмитрий Александрович, не обессудьте за беспокойство, но просьба моя давешняя…
Швейцар склонился еще ниже, и в Митиной голове снова этот бесстрастный голос сообщил:
– Внука завтра вечером приводи, – сказал тот Самарин, – сегодня я устал.
И прошел в кабинет. У Мити захватило дух. Даже не от обстановки, которая говорила о достатке, а от вида за панорамным окном. Окно выходило на Москву-реку, и там на дальнем берегу все было залито огнями. Мерцали фонари, горели окна домов, светили фарами проносящиеся мимо автомобили… Город сиял, и это было потрясающе красиво.
Тот Самарин взглянул на прекрасный вид лишь мельком. Подошел к странному механизму на столике и щелкнул тумблером. Аппарат прохрипел что-то, а потом из него вдруг отчетливо донеслось:
В комнату с подносом зашла Даша, и Митя поразился, насколько она постарела и осунулась. Эта Даша была уже не пухленькая и румяная, а с нездоровым цветом лица и сильно похудевшая.
– Митрий Саныч, я котлеток сготовила, как вы любите. Салатик вот. Селедочка чухонская хороша, свежую взяла. И кофий сварила.
Даша заботливо сервировала ужин и поставила рядом изящную фарфоровую чашку. А Митя, втянув носом запах, поразился. Ну надо же! Она наконец научилась его варить!
Тот Самарин между тем просматривал газету, и Митя тоже решил присоединиться.
Газета была знакомая – «Московский листок». Только название набрано другим шрифтом, а дата на первой странице стояла… восьмое марта тысяча девятьсот тридцать шестого года.
Митя внутренне опешил. А тот Самарин даже глазом не повел.
Заголовки были… тревожные.
Митя подумал, что уж дирижабль-то точно обязан добраться до пункта назначения без происшествий. Должны же в этом мире быть хорошие новости?
Тот Самарин перевернул последнюю страницу, и Митя прочитал внизу: «Главный редактор: С.Н. Озерова-Загорская». И в сердце (у кого из них двоих?) вдруг кольнуло отзвуком давней боли. Старой и почти забытой. Дмитрий отшвырнул газету.
– Митрий Саныч, посуду можно забрать? – возле стола снова появилась Даша.
– Забери. И это тоже, – он указал на газету. – Не хочу больше ее видеть.
– Как скажете.
– И еще… – Тот Самарин затарабанил пальцами по блестящей столешнице. Кольцо на пальце сверкнуло в лучах электрических ламп. – Через месяц мне понадобится новая помощница по хозяйству.
– Это… как же… Митрий Саныч. – Даша уронила тарелки на стол, и руки у нее мелко задрожали.
– А так, – ответил Дмитрий. – Сама понимаешь, не дура. Не первый год у меня. Деньгами не обижу. Погуляешь напоследок. О семье твоей позаботятся.
Даша, сгорбившись, тихо плакала, роняя слезы на белый фарфор.
– Не реви, Диоса ради, – поморщился тот Самарин. – Терпеть не могу бабских истерик. Претенденток через неделю приведи. Я должен посмотреть. Иди уже.
