– А затем! Кто тебя просил влезать? Он говорил, что разведется. А теперь, теперь… – Лиза задыхалась и пыталась сдержать слезы. – Думаешь, самая умная, да? Только у тебя все должно быть хорошо? Не переносишь, когда другие счастливы? Не хочу тебя больше знать!
И Лиза убежала, яростно цокая каблучками и размахивая пышным подолом.
– Что это с ней? – осторожно спросил подошедший гребец Ильинский.
Соня лишь вздохнула.
– Ты мне не поможешь с древнерусской литературой? – продолжил Денис. – Этот Грозный с Курляндским…
– С Курбским, – механически поправила Соня.
– Вот-вот. Я вообще ничего не понял.
– Пойдем, – грустно ответила она. – Риторики сегодня не будет. Займем время.
На оставшихся парах Лиза нарочито сидела как можно дальше от бывшей подруги.
А в редакции «Московского листка», куда Соня забежала ненадолго после учебы, тоже было… тревожно.
Сотрудники перешептывались и как-то странно на Соню косились. Наконец к ее столу подошел Матвей Волк и, немного тушуясь, начал:
– Софья, вы только не волнуйтесь, пожалуйста…
И Соня немедленно начала волноваться.
– Моноплан Полины Нечаевой, он… задержался. Точнее, его не могут обнаружить. Пока. Я на связи с американским обществом воздухоплавателей. Они знают ее маршрут и выслали навстречу свои аэропланы. И еще морские суда там караулят. К сожалению, связаться с ней невозможно…
– Она отказалась от радиостанции. Чтобы снизить вес. – Соня закрыла лицо руками.
– Прошу вас, не надо думать о плохом. Она просто могла потерять скорость или немного сбиться с маршрута. У нее достаточный запас топлива. Время есть. И еще там сегодня низкая облачность, может быть, ее моноплан просто не виден…
Чем больше говорил Матвей Михайлович, тем хуже становилось.
Вот так, значит. Плохое предчувствие не обмануло.
Соня что-то ответила Волку – сама не помня что – и вышла из редакции.
Настроение было самым подходящим для похорон.
Софья подняла голову, глядя на хмурые тучи, неотвратимо закрывающие голубое весеннее небо. Сегодня обещали первую в этом году грозу.
В цветочной лавке она купила тюльпаны. Желтые. И пока шла по аллеям кладбища, думала, как сейчас расскажет Мите все – про Озерова и Лизу, про Полину, про последние тетушкины выходки. Расскажет и даже всплакнет, потому что слишком много навалилось плохих новостей за последнее время.
И не сказала ничего.
Потому что лицо у Мити было такое же безрадостное. Еще ему чужих проблем сейчас не хватало.
Так что она молча подошла и взяла его за руку, переплетя пальцы, и почувствовала, как его рука сжалась в ответ.
Еще у вырытой ямы стоял унылый Петр Алексеевич Хауд из похоронного бюро – в черном костюме и с траурной лентой на рукаве.
«Что-то я слишком часто хожу на похороны, – подумала Соня. – Как бы это не стало плохой традицией».
– Больше никого не будет? – спросил Хауд, поправляя пышный венок с красной лентой и надписью «От скорбящих коллег».
Митя отрицательно покачал головой.
– Что ж… – сказал Петр Алексеевич. – Сегодня мы провожаем достойного и хорошего человека – Эдуарда Витальевича Яворского, талантливого пианиста, который прожил долгую и насыщенную жизнь. Да будет светел его последний путь. Дмитрий Александрович, скажете что-нибудь?
– Я… – Митя замялся. – Мы не очень хорошо были знакомы. К сожалению, нам удалось пообщаться совсем немного. Думаю, мы могли бы стать добрыми соседями. Мне жаль, что этого не случилось. Но я рад, что успел узнать его.
– Если вы не против, я бы хотел прочесть стихотворение. Оно совсем новое. Его написал Николай Гумилев.
Митя с Соней кивнули.
Читал Хауд тихо и задушевно. Соня смахнула слезу и задрала подбородок вверх – туда, где продолжали сгущаться тучи.
Какой тоскливый день.
Петр Алексеевич дал знак рабочим, а сам снял покрывало с предмета, который все это время стоял возле могилы. Под тканью обнаружился патефон.
– Ну вот. – Похоронщик покрутил ручку, установил иглу, и благостную тишину места взорвали мощные фортепианные аккорды.
– Будет гроза, – сказал Митя и тоже посмотрел на небо. – В прошлый раз, когда я слышал эту музыку, тоже случилось наводнение.
Когда все было закончено, Петр Алексеевич пригласил их на поминальный чай.
– Что-то я не слышу Клару Аркадьевну, – заметил Митя. – Обычно ее… так много.
– У нее очередной прожект, – меланхолично улыбнулся Петр Алексеевич. – Я предложил ей руководство питейной лавкой. Она любит новое, и эта идея, кажется, очень ее увлекла.
– Как вы? В целом…
– Неплохо. – Хауд поставил на стол блюдо с ватрушками. – Было непросто, мы долго выясняли отношения. Но теперь пытаемся… договориться.
– Хорошо, – кивнул Митя.
– Иногда мне хочется опустить руки, но потом случается что-то… Как раз сегодня… – Петр Алексеевич повернулся к Соне. – Я рассказывал Дмитрию Александровичу о своем маленьком увлечении. Я пишу стихи. Но их нигде не публиковали. А сегодня напечатали в газете, представляете? В «Московском листке».
