– Что ж, это благое дело, – кивнул Митя и пожал Руслане руку на прощание.
Они вышли на крыльцо, и Соня с тоской подумала о том, что сейчас придется снова шлепать по грязи. Видимо, горестные размышления отразились у нее на лице, потому что Митя вдруг без вопросов ловко подхватил ее под колени и под спину, поднимая.
Соня даже ахнуть не успела, а лишь обняла сыщика за шею.
– Ты такая упрямая, – рассмеялся он, – что иногда с тобой лучше не препираться, а просто действовать.
– А-а! Меня похитили! Помогите! – притворно закричала Соня. Но тихо, чтобы не напугать обитателей приюта.
И уткнулась носом в Митину шею. Там было тепло, колюче и пахло кофием, мускусом и мылом.
– Они хорошие – Руслана и Слава. И добрые, – сказала Соня.
– Добрые, – согласился Митя. – Только одна из них очень зла на старушку Зубатову.
Возле храма святого Орхуса, как всегда, было тихо и благостно. Сосны и плакучие кипарисы, окружавшие церковь и прилегающую территорию, отсекали уличный шум и создавали легкий сумрак даже в солнечный день.
Сыщик захватил с собой младшего сотрудника Афремова, чтобы сделать фотографии храма, кладбища и могилы Зубатовой без посторонних лиц. Так что Мишка сразу умчался с треногой к месту упокоения.
Митя же прошелся по краю кладбища, не заходя вглубь и огибая храм с южной стороны. Здесь территория, как и перед входом, была чистой и ухоженной. Возле огромных песочных часов стояла удобная скамья. Черный песок неслышно сыпался вниз. Рядом, стоя на коленях, пропалывала цветочную клумбу то ли прислужница, то ли одна из прихожанок.
– Здравствуйте, – поприветствовал ее Митя, подойдя поближе.
Женщина вздрогнула, обернулась и в испуге выронила садовый совок. Не женщина – девушка. Дочка священника. Теперь Митя ее узнал. Юная совсем, как Соня – лет восемнадцати. Просто одета так целомудренно и благопристойно, как будто в монашки собирается.
Девушка смотрела на сыщика из-под низко надвинутого на лоб темного платка. В серых глазах было смятение. Личико – худое, невыразительное. Блеклые брови, бледные губы. Пожалуй, она могла быть миловидной, если бы не этот монашеский наряд и испуганное выражение лица.
– Простите, я, кажется, вас нечаянно напугал. – Самарин не стал подходить ближе и поднял руки, давая понять, что не хочет мешать ее занятию.
– Вы пришли за мной? То есть ко мне? – растерянно спросила девушка.
– К вашему отцу. Просто решил осмотреть окрестности. Еще раз извините, что невольно ввел вас в замешательство. В этом уголке, наверное, редко бывают прихожане.
– Это вдовья скамейка. – Девушка опустила голову и вновь принялась за работу, приминая землю вокруг цветов. Пальцы ее слегка подрагивали. – Сюда приходят посидеть в тишине. Мне хочется, чтобы это место было красивым. Поэтому я сажаю двоецветки.
– Что, простите?
– В Москве так называют фиалки, или анютины глазки. Желто-пурпурные.
– Мне говорили, что это символ печали и разочарований.
– Не совсем. Это двуличный цветок. Пурпурный означает покорность к испытаниям, а желтый – ожидание новой жизни. Двоецветки нельзя держать дома. А в таких местах они… помогают людям справиться с горем.
– Это благое дело. Вам, наверное, тоже сейчас нелегко – из-за Дарьи Васильевны. Сочувствую вашей утрате.
– Это храм Смерти. Здесь постоянно говорят только о ней. Я привыкла.
– Понимаю. Я тоже как начальник Убойного отдела вижу ее каждый день. И все равно становится не по себе, особенно когда человек был тебе знаком.
– Вы знали прабабушку?
– Знал немного. У нее было отличное, хоть и своеобразное чувство юмора.
Девушка закусила губу и опустила голову еще ниже.
«Перегнул, – подумал Самарин. – У барышни горе, а ты про юмор рассуждаешь. Расплачется же сейчас, вон как лицо прячет».
– Простите, это было неуместно. – Он виновато улыбнулся. – Пойду поищу вашего отца.
– Он сейчас в храме.
– Благодарю за помощь. Меня, кстати, Дмитрием зовут. А вас?
– Вера, – едва слышно прошептала девушка. – Служба скоро начнется.
Митя понял намек и, еще раз извинившись, направился ко входу.
Милая у отца Илариона дочь. Но почему же такая боязливая?
Храмы Орхуса, как правило, бывают мрачны и тоскливы. Что поделать, если посещают их не по самым веселым поводам? То ли дело нарядные церкви святой Алдоны, покровительницы Любви, где принято играть свадьбы. Яркие, украшенные цветами и лентами в любой сезон, они одним своим видом вызывают прилив воодушевления.
Но этот храм, как ни странно, Мите даже понравился. Разумеется, внутреннее его убранство было строгим и печальным, в черных и серебристых тонах. Но без мрачности и тоски. Статуя Орхуса стояла на своем месте – у западной стены. Восьмой ученик Диоса (канонический – с одним глазом) держал в руках все те же песочные часы. У ног его были сложены засохшие цветы.
