– Это было две сотни лет назад!
– А для них как вчера.
– Я же сам у них был на прошлой неделе, и меня отправили ни с чем. И тебе отписку прислали. А теперь, погляди-ка, я им вдруг понадобился.
– Значит, теперь у них возник собственный интерес. Связан ли он с нашим делом или нет – вопрос открытый. Но ты можешь выяснить. У тебя в запасе еще… – Вишневский достал часы и откинул крышку. – …Сорок две минуты до назначенного времени. Успеваешь.
Митя неторопливо отпил еще. В нем боролись противоречивые желания. Конечно, встретиться с кем-нибудь из магистров было бы на руку и, возможно, прояснило бы подробности жизни и смерти старушки Зубатовой. Но сам тон письма Митю глубоко возмутил. То есть магистры, выходит, свистнули, а он должен примчаться по первому зову как послушный школяр?
В пекло!
На мгновение перед глазами возник отец, рассказывающий о том, как надо уважать и почитать одаренных, ибо в них живет божественная сила. В ком это она живет? В Лазаре Зубатове, который чревоугодничает и оживляет мертвых животных? Или в мадам Симе, которая принимает дорогие подарки от бесчисленных мужчин?
Самарин подхватил горячую кружку и направился к себе в кабинет.
– Я не успел, – вздохнул он. – Был сильно занят на службе.
– Ответ писать? – меланхолично спросил Лев.
– Обойдутся. Пусть данные пришлют по Зубатовой – тогда и наведаюсь к ним в гости.
– Как бы боком не вышло, – осторожно заметил Семен.
Митя лишь махнул рукой.
А зря.
Боком вышло через два дня, когда Мишка Афремов с виноватым лицом возник в проеме двери и сообщил:
– Митя, Ламарк вызывает.
Начальник Сыскной полиции Москвы Карл Иванович Ламарк стоял у окна, сцепив руки за спиной, и созерцал весенний пейзаж. Малый Гнездниковский переулок, где располагалось управление, и так не отличался архитектурными красотами и пышной флорой. А уж в начале апреля, когда с московских улиц сходят снег и грязь – и подавно. И тем не менее Ламарк внимательно вглядывался в пыльное стекло, как будто увидел за ним что-то занимательное.
На Митин приход лишь коротко обернулся, бросил «садись» и снова отвернулся.
Митя попытался было вытянуть шею, чтобы разглядеть, что так увлекло начальника, но ничего, кроме облупленного фасада здания напротив, не увидел.
Спустя пару томительных минут Ламарк все же повернулся:
– Ну и чем ты так разозлил Московский Магистерий?
– Я? – вскочил сыщик.
– Сиди! – выставил руку Ламарк. – Самарин – твоя фамилия? Значит, на тебя жалоба пришла. Уклоняешься, говорят, от плодотворного сотрудничества с уважаемыми магистрами.
Тон у Ламарка был серьезный, а вид – грозный и внушительный. Но Митя уже столько раз слышал эти интонации, что сразу понял – шеф не так сердит, каким хочет казаться.
– Виноват, – признался Митя. – Но Карл Иванович! Я ведь не от зловредности с ними не встретился, а только ради уважения мундира. Мы же полиция, органы власти, так сказать. А они как… прислуге приказали явиться.
– Мундира, говоришь. И где твой мундир?
– Я же образно, Карл Иванович! Уважение к представителям закона должно быть, даже от одаренных, кем бы они там ни были.
– Так-то ты прав… – Ламарк прошелся, медленно провел пальцем по контрабасу, стоявшему в углу. Рассмотрел палец и остался доволен. Потом опустился в необъятное кожаное кресло и пригладил пышные усы.
– Но? – деликатно уточнил Митя.
– То-то и оно. Уважения к себе, Дмитрий, требовать нельзя. Его заслужить надо. А одним фактом наличия у тебя удостоверения и револьвера уважения не добьешься. Страх можешь вызвать, если оружием начнешь махать, но не почтение.
– А они чем его заслужили, Карл Иванович? Это не маги, а бюрократы какие-то.
– Было чем. И пусть это дела лет минувших, но прежние заслуги уважать надо. Дед мой вон с Наполеоном воевал, звезду Георгия получил. Дожил до девяноста шести. С головой у него к старости, правда, совсем плохо стало. Такую ахинею нес, что пиво в стакане скисало. А все ж каждый раз на годовщину победы приезжали чиновники и с подобающим почтением эту чушь слушали. И благодарили.
– Ладно, ладно, я понял.
– Гонору у вас, молодых, много, – вздохнул Ламарк то ли с осуждением, то ли с завистью. – А наша служба во многом на компромиссах строится. Уступи им, а они, глядишь, тебе в чем-то уступят.
– Я так и хотел! Думал, если не явлюсь, они поймут и быстрее сведения по делу пришлют.
– А что за дело?
– Зубатовой.
– А, Дарья Васильевна… Да, необычная была женщина. – Ламарк откинулся в кресле и покачал головой.
– А вы ее знали, Карл Иванович? – осторожно спросил Митя.
– Знал, конечно. – Шеф сцепил руки на животе и поерзал, устраиваясь поудобнее. Кресло жалобно захрустело, но выдержало.
Такие жесты Митя тоже выучил хорошо. Сейчас Ламарк погрузится в воспоминания. Главное – не перебивать. Память у начальника была отменная, и рассказать он мог многое.
– Стало быть, когда у нас война с османами была? Да неважно, мне тогда только восемнадцать стукнуло. Четырнадцатая пехотная дивизия, под Шипкой мы в тот год стояли. Ох и лютая была зима, часовых в овраги ветром сносило… Arschkalt![10] Так о чем я?
– О Зубатовой.
